Закрыть ... [X]

Не подрастешь уже стих

 

ДОБРОДЕТЕЛИ СТАРЦА 

Крайнее странничество или уклонение от мира

Уходя из мира на Святую Афонскую Гору, Старец порвал связь с родственниками. Он сделал это для того, чтобы стяжать добродетель странничества, которая на лествице монашеских добродетелей является первой ступенью.

Оторваться от своей семьи не было для Старца делом легким и безболезненным. Ведь он был очень привязан к своим родителям, братьям и сестрам. Его любовь к ним доходила до жертвы: Он говорил: «Вначале для желающего вступить в монашество очень болезненно выйти из своей малой семьи и вступить в великую семью Адама, семью Бога».

По этой причине, в начале своего отречения, от любви к родным Старец испытал страдания. По его собственным словам, «диавол жарил его, как на сковороде». Однако он с мужеством подъял борьбу против привязанности к родным, и, Благодатью Божией, его сердце и ум от них оторвались. Старцу удалось стяжать добродетель совершенного странничества.

Когда, уже будучи монахом, он впервые приехал к себе на родину поправить здоровье, в родительском доме он не остановился, но ночевал в расположенных на окраине города часовнях и храмах, чтобы соблюсти данный им монашеский обет о хранении странничества. Позже, перейдя жить в дом госпожи Патера, куда к нему приходили врачи делать уколы, он, понимая, что пища, которую ему предлагали, была прислана его матерью, отказывался ее есть. Он любил мать сверх меры, но, несмотря на это, став монахом, перестал называть ее матерью. Матерью он называл госпожу Елену, которая приняла его в своем доме и которую он любил, как духовную мать. Как-то раз ему подарили шерстяные носки, но он, узнав, что их связала его сестра Христина, от них отказался.

Когда Старец жил в монастыре Стомион, который находится рядом с его родным городом, он ни разу не остался на ночь в родном доме или в домах своих сестер. Единственным исключением был случай, когда в Коницу приехал отец Герасим (Стояс), старый афонский монах, духовный наследник Старца Хаджи Георгия. Отец Герасим остановился в доме родителей Старца и очень упрашивал его прийти туда и встретиться с ним. Чтобы его не огорчать, Старец Паисий уступил его просьбам.

Один его знакомый с недоумением спросил, почему он не приходит в родительский дом, Старец ответил: «Поскольку, ради любви ко Христу, я оставил моих родителей и дал обет [странничества], я уже не могу жить в родительском доме. Сейчас мои родители, братья и родственники — это весь мир».

Почувствовать родственную связь со всеми людьми — это было и более отдаленной целью его уклонения от мира. Он говорил: «Я не сделал ничего доброго, а Благий Бог — несмотря на то что у меня семь братьев и сестер — даровал мне ощущать своими братьями и сестрами людей всего мира».

Однажды, когда Старец жил в Иверском скиту, его посетил младший брат Лука с одним из своих знакомых. Немного поговорив, они попросили Старца пойти вместе с ними поклониться святыне в Иверский монастырь. Старец показал им дорогу в Ивирон, говоря: «Глядите, Иверский монастырь — в той стороне. Если вы хотите туда пойти, то идите». Они ушли в слезах. «Хоть люди они и благоговейные, но что такое монашеская жизнь, они не поняли», — говорил потом Старец.

В другой раз, когда Старец жил уже в «Панагуде», туда приехал его старший брат с еще одним паломником. Они пришли усталые, однако Старец принял их за калиткой у крана с водой. Он побеседовал с ними, но внутрь каливы их не завел, на ночь у себя не оставил и вещи и продукты от них не принял. Однако, уже зная о его правиле, посетители не огорчились. Но в другой раз Старец оставил у себя на ночь своего племянника, потому что тот нуждался в духовной помощи. Конечно, если на то имелась серьезная причина, Старец оставлял у себя и любого другого человека. Когда кто-то спросил его, кто этот юноша, Старец с улыбкой ответил: «Мой племянник». И потом шепотом, чтобы юноша не услышал, добавил: «Ну и что из того, что он мой племянник? Разве моряк имеет огород? Так что же, я — монах — буду иметь родственников?»

Однажды младшая сестра Старца приехала в Суроти, чтобы его повидать. Он заставил ее ждать несколько часов. В конце концов, после всех, он принял ее на одну минуту, не присаживаясь, стоя на ногах, да вдобавок еще и отчитал ее за то, что она приехала. Даже перед кончиной, когда он был болен и его братья и сестры приехали его увидеть, он сказал им: «Ну что вам здесь нужно, зачем вы приехали? Ведь здесь монастырь». До конца своей жизни Старец был выше родственных связей и чувств. Особенно внимательно он соблюдал это правило в монастыре — не желая давать монахиням даже самого малого повода к соблазну.

Людей душевных[141] тех, кто не постигает и не принимает того, что от Духа, возможно, соблазнит отношение Старца к его родным. Ведь душевные люди не знают, что Бог и обеты монашеской схимы требуют от монаха быть чужим к своим родителям по плоти. Чужим — не от ненависти или отвращения, но чтобы быть подражателем Господа, ставшего Странником ради нас, а еще для того, чтобы возлюбить всех людей равной любовью.

Став монахом, Старец заключил с Богом «тайное соглашение» о том, что о его родных будет заботиться уже Он. Если бы Старец старался помогать родным, заботился бы о них, то это соглашение было бы нарушено. Он возложил своих родных на Бога раз и навсегда — и больше за них не волновался. Абсолютное доверие тому, что он вручил своих родных в более надежные руки, было и тайной, непрестанной молитвой Старца о них. Поэтому о родных он даже не молился. «По крайней мере, после того как я стал монахом, я ни разу не молился о моих родителях по плоти», — писал он в одном из своих писем. Он лишь вписал имена родных в помянник, чтобы священник, совершавший Литургию в его келье, поминал их на проскомидии.

Как-то раз он сказал следующее: «Я для своих родных не сделал ничего, не оказал им никакой помощи. А ведь я мог бы и собрать земляков, которые живут сейчас по всей Греции, мог бы, как монах, дать им духовные наставления…» Но к «нашим и не нашим», то есть к родным, он уже не возвращался. Он имел такое странничество, что однажды обмолвился: «Я даже не знаю, кто сейчас из моей семьи, братьев и сестер жив, а кто умер».

Старец рассказывал: «Вчера утром ко мне пришел один человек и сказал, что почила моя сестра Мария. “Ладно, — сказал я, — я ее помяну[142]“. Весь тот день я принимал людей. Ночью, поминая имена усопших, я забыл имя моей почившей сестры и стал вспоминать: “Чье-то имя я забыл. Чье же?” — и потом вспомнил, что это была моя сестра».

Когда Старец был новоначальным монахом, странничество помогало ему в монашеской борьбе. Однако когда он духовно возрос, то уже не подвергался опасности повредиться от общения с родными, потому что на всех людей смотрел уже одинаково, бесстрастно. Старец стяжал некую всемирность, он стал «отец всемирен». Но, несмотря на это, он с рассуждением выдерживал в отношениях с родными ту же дистанцию, что и раньше, делая это для того, чтобы не давать повода к уклонению от странничества юным и духовно слабым монахам.

После 1971 года (тогда он собирал материалы к Житию святого Арсения Каппадокийского) Старец Коницу уже не посещал, хотя местный архиерей и другие клирики его приглашали. Крайне редко, если для этого была духовная причина, он писал родным письма. В единственном письме, отправленном им матери, он написал, что оставляет ее и что отныне его Матерью будет Пресвятая Богородица.

Родные, хотя до конца и не понимали его поведения, ему доверяли, принимали то, что он им говорил, и не обижались. Они знали, сколь сильно он любил их до того, как ушел из мира, и о том, сколь много он для них сделал. Они верили, что он ведет себя так из-за духовных причин, потому что он монах. Бог внутренне извещал родных Старца, и они не огорчались. Но надо сказать и о том, что даже в этой жизни родные Старца Паисия в некоторой степени были вознаграждены за то, что он так к ним относился: ведь помимо Божественной помощи они — как родственники Старца Паисия Святогорца — с избытком пользуются уважением, честью и помощью людей.

Монахам, которые спрашивали Старца о связях с родными, он говорил: «Нам не надо к ним прилепляться. Связь с родными — это утешение человеческое, тогда как мы, монахи, должны искать утешения от Бога. Монах, который очень любит своих родителей, остается духовно недоразвитым, и Господь не дает ему этой Благодати — чувствовать родными всех людей и любить всех в равной степени. Да ведь, кроме того, странничество — это и данный нами при постриге обет. Ради любви ко Христу мы обещали Ему удалиться от наших родных».

Старец не принуждал всех монахов вести себя, как он. Он подогревал их любочестие и оставлял каждого из них вести себя свободно — в соответствии со своим духовным состоянием. Видя, что монахи имеют добродетель странничества, он радовался; видя в них противоположное — огорчался. Когда он узнал, что один святогорский монах по серьезной причине выехав в мир, не заехал в родной дом, его лицо просияло от радости.

Старец положил добродетель странничества твердым основанием монашеской жизни, до конца своих дней он последовательно и бескомпромиссно соблюдал обеты, данные им при постриге. Так ему удалось всей душой возлюбить Бога и, ощутив каждого из людей своим братом, стать достойным восхищения примером монашеского совершенства.

Святые отцы говорят, что «совершенное странничество бывает причиной таковых подвигов». 

 Послушание

ослушником общежительного монастыря Старец был недолго. Однако уже в начале своей монашеской жизни он выучил наиважнейшую монашескую дисциплину — послушание — и получил по этому предмету отличную оценку. Вначале с радостным расположением он оказывал совершенное послушание своему игумену и старцу. Также он без рассуждения слушался членов монастырского Духовного собора. Когда он спрашивал их о том, как сделать то или иное дело или как поступить в том или ином случае, они отвечали: «Сделай так, как тебя просветит Бог». Однако такой ответ его огорчал: он хотел, чтобы старшие давали ему конкретные указания, он хотел совершенно отсечь свою волю. Самые тяжелые экзамены на послушание Старец сдал, слепо слушаясь старца И., который, как сказано выше, нагружал его тяжелыми работами, строго обличал его, делая все это без ведома игумена. Добрый послушник терпел все молча, укоряя себя. Он никогда не осуждал старца И. — даже в помысле. Он верил в то, что эти испытания Бог попустил за его грехи. В конце концов послушание отцу И. довело отца Паисия до кровотечения, и его положили в монастырскую больницу. Там он благодарил Бога и молился за старца И., потому что получил от него пользу. «Он бил меня, как бьют пойманного осьминога, — говорил Старец, — но он очистил меня от всей внутренней нечистоты».

Старец опытно переживал Таинство Послушания. Опытно познав, какие блага приносит эта добродетель, он стремился к ней и искал ее. Он говорил: «Знайте: весь секрет монашеской жизни заключен в послушании: в том, чтобы отсекать свою волю — если это возможно, то даже и перед тем, кто тебя младше, если, конечно, нет опасности ему повредить. Тогда приходит Благодать Божия. Уйдя из общежития, я остро чувствовал необходимость оказывать кому-то послушание. Когда я перешел в Стомион, то ближайший ко мне монах, отец Серафим, жил от меня в девяти часах пешего пути. Поэтому я взял к себе в монастырь одного двенадцатилетнего незаконнорожденного ребенка, которого все презирали, и сделал его своим старцем. Я его спрашивал: “Ну что, сынок, как ты думаешь, надо мне это делать?” И я делал то, что он мне говорил. Например: “Ну как ты думаешь, пойти мне пилить дрова?” — “У тебя что, не в порядке с головой, что ты хочешь идти пилить дрова!” — отвечал он мне. Так я отсекал свою волю и шел заниматься чем-то другим. Если бы вы знали, какую я получил от этого пользу! Конечно же, люди, видя все это, удивлялись — поскольку они относились ко мне с уважением. “Погляди-ка, — говорили они, — он оказывает послушание ребенку!” Но и ребенок укрепился, научился проявлять инициативу и, получив таким образом помощь, стал настоящим человеком. Однако я, отсекая свою волю, получил пользу большую, чем он. Отсечение воли помогает в духовной жизни». Конечно, в какой-то момент Старец дошел до такого состояния, что уже не имел нужды в послушании в его начальной форме — то есть в слепом послушании старцу — поскольку он сумел стяжать умное подчинение [Богу]. «Для того, кто добре совершил духовное послушание, плоть подчинив духу, не требуется послушание человеческое, ибо таковый в послушании состоит слову Божию и закону как благодарный раб»[143].

Подобного высшего состояния достиг и Старец Паисий. Он подчинил свое мудрование Благодати Божией, будучи руководим Духом Святым. Как говорил преподобный Петр Дамаскин: «Когда же воцарится в нас Благодать Духа, тогда уже не будем иметь своей воли, но все что ни бывает с нами, есть воля Божия. Тогда мир имеем»[144].

У Старца уже не было собственной воли, собственного плана, собственной программы действий. В письме от 3 ноября 1972 года он писал: «Программу моих действий составляет Бог, а не я. Несмотря на то что я уже не планирую заранее, когда мне выезжать в мир, если случается нужда, я — даже и не желая выезжать с Афона — не могу противиться [воле Божией], потому что Бог побуждает меня к этому Своей любовью и моей собственной любовью к ближнему».

Помимо того что Старец имел просвещенный ум и рассуждение, в серьезных вопросах он получал особые извещения от Бога — прося или даже не прося Его об этом. Несмотря на это, если речь шла о вопросах, касавшихся только его самого, он, по многому смирению, не хотел следовать своей личной воле, но спрашивал, как ему поступить других старцев, духовников, епископов и даже своих духовных чад — оказывая им послушание.

Старец говорил и следующее: «Насколько бы правильным не было мое личное мнение о касающемся меня вопросе, я не могу ему доверять, потому что это мнение — мое. Врач, если заболевает, не ставит себе диагноз сам. Он идет к другому врачу, хотя бы тот и уступал ему в опыте и врачебном искусстве».

Первое время, когда Старец переселился в «Панагуду», до него стали доходить желчные комментарии некоторых монахов, кельи которых расположены на пути из Кариеса к его келье. Шедшие к Старцу посетители беспокоили этих отцов, и те роптали. Старец задумал сменить келью. Но когда он пошел к одному из афонских духовников — иеромонаху Никодиму и спросил его об этом, тот ответил: «Если тебе не скажет об этом Священный Кинот, не уходи». Так Старец Паисий оказал послушание и остался в «Панагуде».

В другой раз Старца приглашали в безмолвное место в Канаду. Подобно тому как Великий Антоний спрашивал своего ученика, надо ли ему идти в Константинополь, Старец Паисий спрашивал, ехать ли ему в Канаду, своих духовных чад и, оказывая им послушание, не поехал. В другой раз он задумал посадить во дворе «Панагуды» несколько виноградных лоз, чтобы приходившие к нему паломники сидели в тени виноградных листьев. Однако, когда кто-то из монахов выразил несогласие с его желанием, Старец послушался и сажать виноград не стал.

Когда в «Панагуду» приходил служить Литургию какой-то иеромонах, Старец спрашивал его о том, что ему читать, пока тот совершает Проскомидию: Часы, молебный канон не подрастешь уже стих Пресвятой Богородице, правило ко Святому Причащению или же молитву Иисусову? «Я привык слушаться священника и делать то, что он мне говорит», — говорил Старец.

Если послушание есть отсечение воли и «отвержение… собственного желания»[145], то это значит, что Старец Паисий до конца жизни был истинным послушником. Прежде всего, это проявлялось в презрении телесного покоя. «Отсекать волю свою пребывающему в келии своей — значит нерадеть о телесном покое во всех его видах»[146]. Кроме этого, отдавая себя людям, которые к нему приходили, Старец доходил до того, что “не мог быть себе хозяином”. Даже если он был простужен, голоден или болен, или, хуже всего, мучился, как в конце своей жизни, от кровотечений, и ему надо было пойти в туалет, он с выдержкой терпел и отсекал не только свои естественные желания, но даже и наиболее естественные человеческие нужды. Старец даже сам придумывал все новые и новые способы отсечения своей воли, давая таким образом другим пример послушания.

Но, несмотря на это, некоторые, не расположенные к Старцу люди говорили: «Кому оказывает послушание Старец Паисий? Мы не знаем, кто у него старец». Такие люди не понимали, что для Старца жить в послушании было легко, радостно и отрадно. Однако Бог возложил на него иное служение.

Старец говорил: «Я могу жить в слепом послушании. Однако, если я несу за кого-то ответственность — то есть духовную ответственность как старец — то мне нужно проявлять инициативу самому».

Будучи послушником, Старец прошел через разные стадии послушания и был утешением для своих старцев. Он научился послушанию на деле, а не из книг. Поэтому он понимал послушников и помогал им. И хотя будучи послушником, он был строг и неуступчив к себе самому, позже, став Старцем, он подавал другим советы с мягкостью и снисхождением. Он отличался большой чуткостью, тонкостью и рассудительностью.

Старец хотел, чтобы послушание проистекало из свободы и совершалось с радостным расположением. Он не хотел, чтобы оно было формальным, внешним и казарменным, но — подчинением мудрованию Старца. Отец Паисий считал послушание исцелением от всех духовных болезней, а прежде всего — от гордости. Он подчеркивал: «Послушание — это самый быстрый и легкий путь. Это ключ, открывающий райскую дверь. Послушанием отсекаются своеволие, эгоизм, страсти, и потом к человеку приходит Благодать Божия и его жизнь становится Раем».

Старец говорил: «Если больной оказывает послушание врачу, то он выздоровеет. Если кто-то не очень умен и оказывает послушание, то он станет философом. Однако если у человека семь пядей во лбу, но послушания он не оказывает, то он себя погубит». Старец считал, что хуже всего, когда человек не слушает советы старцев и делает то, что говорит ему его помысел. Он говорил: «Если человек слушает свой помысел, то он наносит себе вред, он проиграл, он сам ищет своей погибели». Если кто-то спрашивал Старца не ради того, чтобы получить от него пользу или оказать ему послушание, но ради того, чтобы “вырвать” у него благословение, поступить по своей воле, то Старец, прерывая бесплодную беседу, говорил: «Положи поклон своему помыслу и делай что хочешь». В таких случаях сам он от ответственности освобождался. Поэтому он подчеркивал: «Старцы дадут ответ Богу в соответствии с послушанием, которое оказывают им послушники».

Старец советовал: «Послушники должны оказывать послушание своему старцу. Если старец строг и несправедлив к ним, то они примут и обильную Благодать. Им не надо осуждать Старца. Если им трудно, пусть открывают ему свой помысел, а после этого делают то, что он им скажет. Послушник должен быть само рвение, само самоотречение, а старец лишь должен его немного притормаживать. Старцу нужно с рассуждением обрезать его лишние боковые ветви, но не верхушку [уродуя и делая его ни на что не годным]. Сперва сам старец должен пройти через послушание, ему не следует ставить на послушнике эксперименты. Старцы, которые требуют слепого послушания, должны отличаться очень хорошим зрением».

Советы Старца Паисия практичны, действенны. Они несут в себе внутреннее извещение, потому что то, о чем он говорил, он сначала применил на деле сам. Как«сотворивый и научивый»послушанию, он сначала явил себя благодатным послушником, а затем рассудительным Старцем. «Мой сладкий Паисий», — так называл отца Паисия за его послушание Старец, батюшка Тихон. 

 Блаженное и богатое смирение

Соль добавляется в любую пищу и делает ее вкуснее. Подобно этому, во всей жизни Старца Паисия, во всех ее проявлениях, в его словах, книгах и письмах, в его отношениях с людьми мы встречаем смиренномудрие. Его душа, как в одежду, облеклась во смирение, в это «одеяние Божества»[147].

Чудеса и благодеяния Божии не приносили Старцу помыслов гордости, напротив, — они становились для него поводом ко смирению и большему подвигу. Это — отличительная черта смирения Старца. Его смирение было благородным, оно было тем «блаженным и богатым смирением», о котором пишет Святой Иоанн Лествичник[148].

Старец видел себя стоящим ниже всей твари, даже более худшим, чем животные. В одном из писем от 25 декабря 1965 года он пишет: «Мы уподобляем себя животным и этим уподоблением осуждаем даже их, несчастных. Но ведь мы не подобны им, а хуже, чем они. Однажды, размышляя о том, кому мне себя уподобить, я, в конечном итоге, не нашел ничего лучше навозного жука. Однако, поразмыслив хорошенько, я понял, что несправедлив даже к этому бедолаге. Ведь и он выполняет свое предназначение: отделяет кусочки навоза, делает из них шарики и убирает нечистоты. Тогда как я — человек разумный, творение Божие, созданное по Его образу и подобию, своим грехом собираю навоз в Храме Божием — в себе самом. И беда в том, что я не терплю, если меня называют не только навозным жуком, но даже и каким-нибудь осликом, многие и утомительные труды которого на благо человека, по крайней мере, знают все-. Это животное тоже проявляет великое терпение и в конце своей жизни уходит в небытие».

Старец глубоко переживал Таинство Смирения. Его ум порождал смиренные понятия и слова. Он называл себя «недоразвитым», — «сопливым», «деревенщиной», «негодным», «чучелом гороховым», «невеждой», «глупцом» и тому подобными словами.

Своим смирением Старец хранил себя в безопасности. Он знал, что«в гордыни погибель и развращение много»[149], тогда как смирение — это тот божественный магнит, который притягивает к человеку все дарования и благословения Божии. Поэтому Старец возлюбил смирение от сердца. Смирение нравилось ему даже как слово, и он любил использовать его в обыденных выражениях, например: «сделай-ка свет немножко посмиренней», «смиренная скамеечка», «это дерево надо бы сделать маленько посмиренней» (то есть обрезать ему ветви) и т. п.

Если Старец ошибался в своих суждениях, то ему доставало смирения, чтобы в этом признаться. Если он кого-то осуждал, то просил прощения. Он знал свою меру. Он не обманывал себя, полагая, что может ответить на любой вопрос. Если люди спрашивали его о специальных вопросах, например о церковных, канонических или научных, то он отсылал их за советом к компетентным лицам.

Подобно тому как пчела избегает дыма, Старец уклонялся и избегал оказываемой ему чести, знаков отличия, чинов и выпячиваний. Его смиренномудрие было глубоким и истинным, как это видно из его непритворных, естественных слов и поступков.

Когда он был солдатом и его наградили орденом Мужества, то вместо него вышел из строя и получил награду его сослуживец. «Ну и правильно сделал, — сказал ему Старец, — зачем он мне, этот орден?»

Когда он ездил на Керкиру, его друг и сослуживец Пантелис Дзекос привел его в свой дом и представил матери: «Вот тот, кто меня спас». Услышав такие слова, Старец подскочил и стал горячо возражать: «Да что ты, что ты! Это Господь тебя спас, а не я». Достойно замечания то, что, приехав на Керкиру и встретившись с другом Пантелисом, Старец не открыл ему своего монашеского имени. Когда, спустя много лет, сын Пантелиса Филипп посетил Святую Афонскую Гору и пришел к Старцу, тот понял, что юноша был сыном его армейского друга, однако своего мирского имени ему не открыл. С юношей он послал отцу подарки и благословения. Вернувшись на Керкиру, Филипп взахлеб рассказывал отцу о доброте Старца Паисия, но господин Пантелис, не понимая, о ком идет речь, жалел, что тот не смог разыскать на Афоне Арсения Эзнепидиса. Он разыскивал его 35 лет и только после кончины Старца узнал, что Арсений Эзнепидис был Старцем Паисием Святогорцем. Потом господин Дзекос говорил: «Если бы он от меня не скрывался, то я раструбил бы по всему свету, что он меня спас, ушел бы из мира на Афон и остался бы жить вместе с ним».

Из некоторых внешних поступков и слов Старца его смиренное мудрование становилось явным и заметным другим.

Приходя на Всенощные бдения в монастыри, он вставал в самой дальней стасидии. Он уклонялся от чтения Предначинательного псалма, Символа веры, “Отче наш” и прочего, что по святогорскому чину читает на богослужении старец или наиболее уважаемый из монахов, — несмотря на то что другие отцы, присутствовавшие на бдениях, были его учениками, а по возрасту годились ему в сыновья и внуки. Во время Святого Причащения к Чаше он обычно подходил вторым, пропуская вперед самого младшего из монахов или детей, если они присутствовали на службе. Он чувствовал себя последним после последнего.

Чтобы не забывать о том, кто он, Старец карандашом написал на стене своей кельи в каливе Честного Креста:«Господь воздвигает от земли нища и от гноища возвышает убога»[150].

Однажды, когда Старец приехал в женский монастырь, радостная игуменья собрала всех сестер и велела звонить в колокола, желая устроить Старцу почетную встречу. Но Старец, не зная, куда себя деть от неловкости, резким тоном сказал игуменье: «Матушка! Ты что это такое устроила?! Мне надо не в колокола звонить, а в консервные банки». В старину в деревнях гремели консервными банками и жестянками перед человеком, которого хотели опозорить.

Если Старца хотели сфотографировать, записать его речь на магнитофон или рассказывали о нем другим, Старец становился строгим и ругал этих людей. Когда ему показывали его фотографии, он говорил: «Ну-ка, дай я посмотрю», брал фотографии и их разрывал. Узнав, что кто-то тайком записал его беседу на магнитофон, он забирал кассету и сжигал ее в печке. Когда один человек попросил у него благословение написать о нем статью в газете, Старец ответил: «Ты меня не смеши, не смеши. Пиши про кого хочешь, только меня оставь в покое и никаких статей про меня не печатай — если хочешь, чтобы у нас с тобой остались нормальные отношения». Один монах, которого Старец часто принимал и помогал ему, восторженно рассказывал о нем другим. Узнав об этом, Старец наложил на него епитимью: три года не приходить к нему в каливу. Один человек в Суроти в лицо назвал Старца святым, и Старец заплакал. Да и что он мог сделать? Как он ни старался, жить в безвестности ему уже не удавалось. Бог хотел прославить его уже в жизни сей. Таков духовный закон. Чем больше человек гонится за своей тенью — то есть за славой, тем больше слава от него убегает. Чем быстрее он пытается от нее убежать, тем быстрее она следует за ним. Именно это произошло и со Старцем Паисием.

Когда Святую Гору Афон посетил Вселенский патриарх Димитрий, Старец в числе других отцов пришел взять его благословение. Кто-то из свиты патриарха сказал ему: «Ваше Святейшество, пришел отец Паисий». Смиренный патриарх поднялся с архиерейского места, чтобы поприветствовать Старца. Тогда Старец упал ему в ноги, прижав лицо к полу, и оставался в таком положении, пока кто-то из окружавших патриарха епископов его не поднял. В это же время в Протатском храме находился и президент Греции. Далее следует рассказ начальника личной охраны президента господина Константина Папуциса: «О Старце Паисии я раньше слышал. Я представлял его высоким, величественным и ждал, что в храме он займет почетное место. Однако мне показали на старенького монаха, который с опущенной головой стоял в укромном месте за храмовой колонной. Он был худеньким, невысокого роста, но в его облике было что-то Божественное — привлекающее к себе других. Один из полицейских узнал Старца и сказал другим: “Отец Паисий!” И вдруг все охранники из службы личной безопасности президента, как по команде, сорвались со своих мест и побежали к Старцу за благословением. Я остался с президентом один. Я растерялся. Пытался позвать их, но куда там! И тут, повинуясь повелению сердца, а не рассудка, не подумав о последствиях, я тоже оставил свой пост и побежал под благословение Старца. Бог сохранил нас, и никакого ЧП не произошло.

Старец Паисий, будучи не в состоянии уклониться от “атаки” сотрудников Службы безопасности, легонько постукивал каждого из нас по голове, говоря: “Давайте, ребята, давайте: назад, на работу, на работу”.

В каждом из нас произошло какое-то внутреннее изменение. Нас переполняла ранее не испытанная нами радость».

Если Старца спрашивали, гордится ли он, когда ему оказывают столько чести, он отвечал: «Что мне гордиться, если я знаю, кто я такой. А когда я подумаю еще и о том, сколько литров крови излил за меня Христос, то едва не теряю рассудок.».

Имея в виду множество людей, приходивших с ним встретиться, Старец говорил: «Несмотря на то что я — самая обычная тыква, мучающиеся от жажды люди в нетерпении приходят ко мне, чтобы утолить свою жажду, ожидая найти сочный арбуз».

Старец расстраивался из-за того, что он стал всем известным. Изливая свое сердце человеку, которому он доверял, он говорил: «Мой самый большой враг — мое имя. Самое большое зло сделали мне не враги, а знакомые и друзья. Если бы в начале своего монашеского пути я знал о том, чем все это закончится, то уехал бы в Иерусалим, стал бы тайным монахом и носил бы черное пальто и скуфью, длинные волосы и бороду. Никто не знал бы о том, что я монах, и я мог бы жить так, чтобы оставаться в безвестности».

Старец не верил в похвалы, не услаждался ложной человеческой славой. Поэтому она ему и не повредила. Он говорил: «Моими делами хулится имя Божие. Но я, совершаю их не ради того, чтобы сознательно сделать зло, и поэтому верю, что меня помилует Христос».

Старец радовался, видя, как другие достигают высших степеней церковного служения: становятся священниками, духовниками, игуменами, епископами. Он помогал таким людям и, видя, что они достойны высшего сана, побуждал их его принять. В его сердце не было ни следа ревности, зависти или чувства собственной неполноценности. Он хотел видеть всех стоящими выше себя и помогал молодым монахам в их [духовном] преуспеянии. «Для того чтобы возрос и принес духовный плод молодой монах, — говорил Старец, — я готов стать той землей, на какой он будет расти».

Старец приветствовал других первым, целовал руку священникам, кладя перед ними поклон, даже если они были младше его. Перед игуменами и епископами он обычно совершал поклон земной. Однако сам он уклонялся и не давал целовать свою руку другим. «Я на него сильно обижался за то, что он не давал мне поцеловать его руку, — свидетельствует врач, который его оперировал. — А сам он буквально стискивал меня в своих объятиях».

Общаясь со Старцем, человек не видел разницы между собой и им. Старец никому не показывал, что кто-то стоит ниже его. Это происходило потому, что сам он не чувствовал, что стоит выше, чем кто-то: он чувствовал, что другие стоят выше его.

Подлинность смиренномудрия Старца была испытана бесчестиями, уничижениями, клеветой и несправедливостью. Когда один монах поливал Старца грязью, обвиняя его в несуществующих грехах, тот не стал оправдываться и себя защищать. Он только с душевной болью молился, чтобы Бог дал этому брату покаяние. Узнав о том, что этот монах опубликовал свои обвинения против него в хульной книге, Старец сказал: «Вот это хорошая книга, не то, что другая».

Под «другой» он имел в виду книгу, в которой его хвалили. Игумен одного из монастырей, прочитав эти обвинения, сказал, что для Старца Паисия это почетная награда.

Старец писал: «Блаженны радующиеся тогда, когда их несправедливо обвиняют, а не тогда, когда их справедливо хвалят за их добродетельную жизнь. Именно в этом заключается признак святости»[151]. Поэтому, слыша обвинения против себя, Старец радовался и по какому-то поводу просил одного человека: «А ты меня поноси, перемывай мне кости. Можешь меня поносить?»

Другой монах, встречая на дороге идущих к Старцу Паисию паломников, говорил им: «Ну что вы идете к этому Паисию?» И городил целую кучу самых различных обвинений. Старец узнавал об этом, однако не расстраивался и объяснений не требовал. Обвинения нравились ему больше, чем похвала. «Совершенство смирения состоит в том, чтобы с радостью переносить ложные обвинения»[152]. Старец даже посылал в благословение своему обвинителю вещи и продукты. Однако бесстрастно перенося клевету, Старец не выносил лицемерия, подобно тому как и Господь жестко обличил лицемерие фарисеев словами:«Горе вам», — словами, которые не произнес о других грешниках. Однажды, когда обвинитель Старца встретил на дороге его самого, и, всем своим видом изображая благоговение, со словами: «Святой мой Геронда!» — хотел положить ему поклон и поцеловать руку, Старец сказал ему: «В следующий раз будь поискреннее».

О смирении Старец говорил: «Недостаточно лишь изгонять помыслы гордости, надо еще и поразмыслить о жертве и о благодеяниях Бога, и о нашей собственной неблагодарности. Тогда наше сердце — будь оно даже гранитным — сокрушается. Когда человек познает себя, тогда смирение становится его состоянием. Бог приходит и вселяется в такого человека, а молитва Иисусова творится сама собой». Познание себя ведет ко смирению и является «основанием, корнем и началом всякой благости»[153].

Старец верил в то, что достоинства смиренного человека больше, чем достоинства всего мира. Такой человек сильнее, чем все остальные. Чтобы у монаха была сила в молитве и борьбе, ему надо иметь смирение, которое скрывает в себе Божественную силу. Имея гордость, монах ослабевает и душою, и телом. А подвизаясь смиренно, он имеет силы — хотя бы его подвиги были и не столь велики.

Желая показать, к какому результату приводит смирение, Старец рассказывал следующий случай: «Как-то раз заболел котенок. Бедняжку тошнило, и он мучился. При виде его страданий мне стало больно. Я перекрестил его, но это ему не помогло. “Ах ты, непутевый, — говорю я себе, — ты даже котенку не в состоянии помочь!”. И как только я смирился — котенок тут же выздоровел».

Старец констатировал: «Нынче смирение не в цене. Люди не знают его достоинства и силы, не стремятся его приобрести. И однако смирение настолько необходимо, что оно возводит нас на Небо. Поэтому смирение и называется “высототворным”. На Небо восходят не мирским подъемом, но духовным спуском — то есть смирением. Человек смиряющийся и внимательный будет спасен. Монах должен сделать смирение своим состоянием, и это особенно необходимо в последнее мгновение его жизни».

Старец желал, чтобы смирение было его спутником и после его кончины. Незадолго до смерти он по секрету просил одного человека: «Когда я умру, бросьте меня в овраг деревни Агиа Параскеви[154], чтобы меня съели собаки». А до этого он говорил: «Я хотел бы, чтобы после извлечения из могилы мои кости оказались черными[155], чтобы люди, увидев это, сказали: “Ах, так вот что за фрукт был этот Паисий!” Если это произойдет, люди не будут нас почитать».

Желая избежать проявлений чести во время своих похорон, а также впоследствии, Старец хотел почить и быть в безвестности погребенным на Святой Горе. Но, получив внутреннее извещение о том, что воля Божия не в этом, а в другом, он смиренно оказал ей послушание и отсек даже свое последнее желание. Единственное, о чем он попросил, — чтобы на его похороны никого не звали.

Среди монахов есть простые благословенные старцы, которые, находясь на высоте добродетели, этого не понимают. По многой простоте они и не подозревают о том, каким духовным богатством обладают. Один из таких «старичков», видя Нетварный Свет, не знал о том, что он видит. Он думал, что по ночам такой Свет освещает всех монахов и что этот Свет возникает и исчезает сам по себе.

Старец Паисий к таким монахам не относился. Да, он имел блаженную простоту, святость жизни, он видел Нетварный Свет и переживал высокие состояния. Однако при этом он обладал и духовным ведением. Он очень хорошо знал о том, что переживаемые им — явления Божественные, что это редкие благодатные состояния, однако еще лучше он знал и о том, что эти явления и состояния происходят от Бога, и о том, что его собственное — только грехи. Старец всецело осознавал, что все это — милостыня, которую оказал ему Бог. Поэтому он говорил: «Я — консервная банка, которая сверкает на солнце и кажется золотой. Но эта банка пуста. Если меня покинет Благодать Божия, я стану самым большим озорником и буду проводить время в злачных местах вокруг площади Согласия[156], тогда как еще будучи мирянином, я ни разу не заходил даже в кофейню».

Старец совершенно не брал в расчет свое великое подвижничество, потому что совершал его не «ради мздовоздаяния», но от любви ко Христу. Он чувствовал себя помилованным Богом и обязанным Ему. Он воздыхал и испытывал боль от того, что, как ему казалось, он ничего [для Него] не сделал. «Я был знаком со святыми, и поэтому мне надо было сделать многое», — говорил он. Он чувствовал, что не воздал Богу за Его дарования, что ему не удалось принести Ему то, что должно.

Многие почитали Старца как Святого, другие — совсем немногие — обвиняли его как колдуна. Сам же он, с осознанием того, кто он есть на самом деле, говорил: «Я и не святой, и не колдун. Я грешный человек, который пытается бороться. Во Вселенной я вижу себя крохотной пылинкой. Так пусть эта пылинка, по крайней мере, будет чистой».

Таков был Старец — великий, погруженный в бездну своего «блаженного и богатого смирения», с полным осознанием данных ему Божественных дарований, но одновременно — с осознанием своего недостоинства. 

 Делатель и проповедник покаяния

Как-то раз, после одного из своих выездов в мир, Старец сказал: «Сегодня грех вошел в моду. Из тех людей, с которыми я встречался и беседовал, на исповеди было менее десяти процентов. Я испытываю потребность исповедоваться каждый день, а они — не находят в себе грехов!»

Сам Старец жил в другом духовном пространстве. Он оценивал свои поступки иначе, чем люди мира сего. Для других он всегда находил смягчающие вину обстоятельства, однако самого себя — судил строго. Он говорил: «Залог того, что кто-то ведет подлинную духовную жизнь, это — большая строгость к себе самому и — много снисходительности к другим. Человек не должен использовать каноны, как пушки, против других людей». Старец занимался тонким духовным деланием. Он каялся, исповедовался и, подражая Святым, с любочестием совершал подвиги и соблюдал монашеские правила, будучи побуждаем к этому лишь собственным произволением. Он говорил: «Когда Святые называли себя грешниками, они в это верили. Их духовные очи стали подобны микроскопам, и свои даже незначительные — прегрешения — они видели как большие грехи».

Когда Старец говорил о себе самом, могло создаться впечатление, что он великий грешник. Он напряженно переживал покаяние, однако в себе испытывал утешение и радость, которые передавались и тем, с кем он общался.

Его покаяние было огненным, и поэтому он чувствовал необходимость часто исповедоваться. Какое-то время, помимо прочих подвижнических подвигов и трудов, он каждый день совершал семьдесят семь четок-трехсотниц с Иисусовой молитвой и крестным знамением. Он символически «семьдесят крат седмерицею» просил у Бога прощения. Веря в то, что он — великий грешник, Старец пламенно умолял Бога, чтобы Он его помиловал и даровал ему прощение грехов.

Возделывая покаяние, Старец часто читал Великий канон святого Андрея Критского, который выучил наизусть. Также ему нравилась молитва Манассии[157], которая помогала ему в покаянии. Когда с сокрушенным духом и смиренною душою он читал эту молитву, то вставал на колени, падал ниц, повергался в прах.

Когда в его каливе совершалась Божественная литургия, Старец перед причащением вставал на колени и просил священника прочитать над ним разрешительную молитву. Он прижимал лицо к полу, и было слышно, как из-под епитрахили раздаются глубокие сердечные воздыхания. Однажды на запричастном стихе он запел тропарь «Всем предстательствуеши Благая…». Его голос дрожал от умиления. Слова псалмопения как бы выходили из глубин его внутреннего человека. Было такое чувство, что его сердце с корнем исторгается со своего места. Дойдя до слов «Иного бо не имамы грешнии к Богу…», Старец не выдержал. Он разразился рыданиями, и, хотя пытался скрыть свое умиление, выйдя из церкви и притворяясь, будто хочет высморкаться, присутствовавшие поняли, в каком состоянии он находится.

Один священник приехал в паломничество на Святую Гору и оказался на Всенощном бдении в монастыре Ставроникита. На него произвел впечатление стоявший в соседней стасидии монах, плакавший в продолжение всего бдения. Священник заметил этот плач, хотя монах и старался его скрыть. Потом, спросив у кого-то из братии, кто этот монах, священник узнал, что это был Старец Паисий.

О слезах Старец говорил: «Слезы бывают многих видов. Слезы покаяния — это надежные слезы, потому что они очищают от грехов и приносят духовную мзду. Однако эти слезы истощают организм. А бывают и тихие, бесшумные слезы, которые внешне не видимы. Одно единственное воздыхание часто стоит выше, чем чашка или даже целое ведро, полное слез».

В другой раз Старца посетил живший в пустыне пожилой монах. Он пришел удостовериться в том, что рассказывали о Старце. Задавая Старцу вопросы, монах пытался понять, в каком духовном состоянии тот находится. Старец рассказывал: «Три часа подряд он читал мне лекцию по теории Иисусовой молитвы. Он начитался книг об умном делании. То есть все, что было написано об умном делании, он прочел. Он говорил: “Если молящийся приходит в такое-то состояние, то с ним происходит то-то, а если он переходит в такое-то состояние, то его осеняет то-то… А ты в каком состоянии находишься?”

— В каком еще, — говорю, — состоянии? Ни в каком состоянии я не нахожусь.

— А что ты тогда здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? Я прошу Бога, чтобы Он дал мне познать самого себя. Если я познаю самого себя, то буду иметь покаяние. Если ко мне придет покаяние, то придет и смирение, а за ними — придет Благодать. Поэтому я и прошу: покаяния, покаяния, покаяния. После этого Бог посылает Свою Благодать».

Святая жизнь Старца, подобно некоему указателю, молча указывала людям направление ко Господу Иисусу Христу, а сам он своими словами всем проповедовал покаяние: «Не надо просить у Бога ни света, ни дарования, ничего другого, но лишь одного: покаяния, покаяния, покаяния». Одним из самых скромных примеров покаяния Старца было его «вретище» — мешок, который он, молясь в своей келье, набрасывал себе на спину — как делали молящиеся «вовретище и пепле» пророки и преподобный Арсений Каппадокийский.

Множество людей приходили к Старцу, открывали перед ним свое сердце и просили о помощи. Старец объяснял им, что он не духовник: «Идите к духовнику и поисповедуйтесь». Как-то раз один из паломников ответил ему на это: «Геронда, ты голодному дорогу не показывай, дорогу он и сам знает. Голодному, чтобы наесться, нужна не дорога, а кусок хлеба».

Старец принимал таких людей, однако объяснял им, что беседа и совет — это одно, а Таинство Исповеди — это другое. Он подчеркивал, что людям надо обязательно пойти к духовнику, поисповедоваться, а духовник должен прочитать над ними разрешительную молитву. Старец подчеркивал, что это необходимо не только для спасения их души, но это еще и некая подготовка для беседы с ним. «Если вы не исповедовались, — говорил он, — то ваш ум замутнен, — и мы с вами к взаимопониманию прийти не сможем».

Один человек, имевший серьезную проблему, пришел к Старцу, чтобы попросить его о молитве. Старец посоветовал ему пойти на исповедь. Почти в отчаянии, этот человек стал возражать, что он пришел к святому человеку, для того чтобы тот ему помог, а он начинает говорить ему о какой-то исповеди. Старец ответил: «Я могу помочь именно так — с помощью исповеди».

Старцу было жалко тех, кто не кается, и он молился о них. Людей равнодушных он старался привести в чувство, старался, чтобы они сами поняли необходимость исповеди. Когда один человек впервые пришел к Старцу, тот ему не открыл. Из-за калитки он поговорил с ним, назвал его по имени и сказал, чтобы он пришел к нему после исповеди — поскольку понял, что человек не исповедовался в своих грехах. Когда этот человек послушался Старца и после исповеди пришел к нему снова, Старец открыл ему и с улыбкой сказал: «Ну вот — сейчас ты в порядке. Пойдем, поговорим о том, что тебя беспокоит» — и сам назвал проблему, с какой пришел к нему этот человек.

Когда Старец видел, что человек кается и меняет образ жизни с греховного на добродетельный, он не скрывал радости. Он сострадал вместе с кающимися и укреплял их. Своей любовью он, словно смазкой, покрывал грехи кающихся и помогал им прийти к покаянию. Он удивлялся и огорчался, видя, что падение в грех приводит людей к малодушию и отчаянию. Он говорил: «Но ведь есть покаяние! Неужели твои грехи превосходят милость Божию?» И добавлял: «Меня не интересует — насколько великий грешник тот или иной человек. Меня беспокоит, познал ли он самого себя. Бог будет судить каждого из нас в соответствии с тем деланием, которое мы совершили по отношению к своему ветхому человеку. Если душа отсекает свои недостатки, то она предстает пред Христом прекрасной».

Когда знакомый Старцу монах, поправ свои монашеские обеты, снял схиму и вернулся в мир, Старец с кем-то из знакомых послал ему записку с просьбой вернуться и с обещанием, что он возьмет его к себе в послушники, хотя известно, что послушников он не брал. И Старец, действительно, с радостью взял бы этого монаха в послушники, пойдя на эту жертву ради спасения его души. Потом, когда этого монаха забрали в армию, Старец сам посетил его в части, где тот служил, и говорил с ним о покаянии.

Однажды Старца посетил паломник, который спрашивал его «о высотах духовных и небесных». Старец в беседе с ним подчеркивал значение покаяния и смирения. Собеседник вновь пытался повернуть разговор на высокие духовные дарования и благодатные состояния. Однако Старец вновь перевел разговор на покаяние. Собеседник приуныл, потому что много слышал о святости, о дарованиях Старца, а тот беседовал с ним только о покаянии.

Если к Старцу приходил больной и просил помолиться о его здоровье, Старец советовал ему поисповедоваться и причаститься. То же самое он советовал студентам, приходившим просить его молитв об успехах в учебе. Семейным парам, у которых были проблемы, Старец советовал иметь духовника, исповедоваться, причащаться и жить духовной жизнью. То есть в качестве универсального и сильного лекарства от всех болезней, он «прописывал» людям покаяние. Покаяние составляло ядро его проповеди.

Старец огорчался из-за того, что «люди утеряли чувство покаяния. Они грешат, и совесть их в этом не обличает. Хотя у нашего внутреннего человека столько работы, что она никогда не кончится. Покаяние никогда не заканчивается, подобно тому как над резной деревянной иконой можно трудиться с увеличительным стеклом хоть всю жизнь. Если человек не начнет работать над самим собой, то диавол найдет ему другую работу — заниматься другими. Необходимо стяжать духовную чуткость. Христианин должен увидеть страсти, живущие у него внутри, каяться в них, а не стараться их забыть. Европейцы, как крышкой, покрывают сверху свою совесть, а потом живут так, что их нельзя назвать ни больными, ни здоровыми. Если в нашей духовной жизни происходит падение, то нам надо не расстраиваться, а приводить себя в порядок. Я, когда видел какой-то из своих грехов, — радовался. Я радовался тому, что мне открылась одна из моих ран и я могу ее исцелить. Вот, предположим, человек разбивает стакан и после этого смеется. Беда не в том, что он разбил этот стакан, а в том, что он не осознает того, что он сделал. Раз он смеется, раз он не осознает своей ошибки, то он будет разбивать стаканы еще и еще. Печаль человека должна соответствовать степени его прегрешений, потому что в противном случае он будет впадать в те же самые грехи».

Из своего опыта Старец учил: «В духовной жизни действуют духовные законы. Если мы искренне покаемся в каком-то из наших грехов, то потом нам не надо будет расплачиваться за него болезнью. Болезни или несправедливости Бог попускает за те из наших грехов, которые мы не осознаем».

Кроме этого, Старец советовал всем покаяние, для того «чтобы избежать брани. Ведь мы сами провоцируем диавола вести против нас брань своими грехами. Этот мир пришел в негодность, поэтому он и погибнет — если, конечно, не покается. Этот мир похож на дырявый мешок, настолько дырявый, что его уже невозможно заштопать. Может быть, только Бог сможет перешить этот дырявый мешок в какой-нибудь крохотный мешочек». Одному монаху Старец говорил: «Мы несем ответственность за то, что происходит: ты это понимаешь? Тот, кто старается стать лучше, влияет и на тех, кто находится вокруг него, и на весь мир. Если бы я был святым, то своей молитвой я бы очень помог людям». Старец особо подчеркивал значение покаяния в монашеской жизни, он говорил о монахах, что они одеваются в покаяние. Вся жизнь монаха есть покаяние.

В это спасительное покаяние оделся и сам Старец, став его великим делателем и проповедником.

 

 Нестяжание

Необыкновенно последовательно Старец соблюдал обет нестяжания, данный им Господу в день своего монашеского пострига.

Когда Старец был в Эсфигмене и после пострига его перевели в новую келью, то он нашел в ней три подрясника. Старец подумал, что один подрясник он будет надевать в церковь, другой — на послушание, а в третьем находиться в келье. Но, подумав так, он осудил себя: «Да, замечательное ты нашел себе оправдание». После этого он отнес два подрясника рухольному, себе оставив только один — тот, который был на нем. Уходя из монастыря, он не взял с собой ничего. У него не было даже простой монашеской сумки. Постирав коврик, на котором он совершал в келье земные поклоны, он сшил его края, приделал к ним веревку и получилась сумка, в которую, уходя из Эсфигмена, он положил свою рясу.

Когда он жил в монастыре Стомион, у него тоже был только один подрясник. Другой одежды у Старца не было. Стирая свой подрясник и вешая его сушиться, он закутывался в рясу. Он говорил: «Второй подрясник не нужен».

Когда он жил на Синае, его нестяжание достигло наивысшей точки. В его аскетирии не было ничего из вещей века сего.

Когда Старец жил в келье Честного Креста, вся его «келарня» — то есть склад — состояла из маленького сундучка. Этот сундучок стоял в конце коридора, соединявшего келью с церковью. Старец использовал сундучок и как сиденье, и как стол, и для того, чтобы складывать в него немногие необходимые ему продукты: сухари, немного риса, маслин и баночку меда. Но, несмотря на настоящую бедность, когда он угощал кого-нибудь в своей келье, его страннолюбие было щедрым и поистине царским, потому что щедрым и страннолюбивым было его душевное расположение.

Преподобный Арсений Каппадокийский, явившись Старцу Паисию, сказал ему: «Меня заставляет любить тебя еще больше то, что на почте ты не принимаешь денежных переводов. Ведь я слежу за тобой и на почте». Действительно, Старец попросил работников почтового отделения Кариеса, чтобы они возвращали приходившие ему почтовые переводы отправителям. Старец лишь записывал имена людей, присылавших ему деньги, чтобы их поминать, а иногда — и их адреса, чтобы посылать им что-то в благословение. Старец предупреждал таких людей, что если они вновь пришлют ему перевод или посылку, то он перестанет их поминать. Он много раз просил почтовых работников, чтобы они возвращали отправителям и приходившие ему посылки, но, видя, что для них это обременительно, получал посылки, чтобы их не расстраивать. Несмотря на то что днем он очень уставал, вечером он садился и разбирал эти посылки, с рассуждением раскладывая их по кучкам — в соответствии с нуждами других монахов. Потом в рюкзаке он относил им эти вещи или просил об этом других отцов. Так сам он оставался нестяжательным и был«яко нищ, а многи богатящ»[158]. Любые вещи, кроме тех, в которых он испытывал острую необходимость, — по его же собственным строгим критериям — он считал бременем, которое его огорчало и от которого он стремился избавиться. Он говорил: «Когда у меня есть [лишние] вещи, я чувствую себя так, словно на мое тело надета тесная, сдавливающая майка».

В хранении нестяжания Старца затрудняло то, что облагодетельствованные им лица несли и присылали ему подарки. Для чуткого Старца подвиг стал вдвойне обременителен: с одной стороны, постараться отказаться от этих подарков и приношений так, чтобы не расстроить и не ранить людей, желавших ему что-то подарить, а с другой стороны — рассудительно раздавать другим то, что он все же был вынужден принять — так, чтобы при этом не оскорбить и дарителей. Однажды мать больного ребенка прислала Старцу тысячу драхм. Расстроенный Старец в связи с этим 4 марта 1971 года писал человеку, знавшему ту женщину: «Чтобы Вы поняли меня лучше, я приведу пример. В то время как я громко стучу в Христовы двери молитвой, деньги, которые присылают мне люди, желающие меня за эту молитву отблагодарить, превращаются в камень. Он бьет меня по голове и оглушает меня так, что я перестаю даже молиться — до тех пор пока не найду, кому эти деньги отдать, а это тоже нелегко — ведь как ни старайся, все равно получишь духовный ущерб. Говорю Вам искренне: со вчерашнего вечера и до сего — тоже вечернего — часа я не мог сосредоточиться, потому что мне надо было найти, кому отдать эти деньги. Несчастные люди прислали мне их от своей большой любви, и я их за это поблагодарю. Но я пишу Вам для того, чтобы в следующий раз Вы мне тоже помогли. Я начал с детских домов в Греции, а потихоньку добрался даже до Кении, до несчастных православных негритят, а потом опять “переключился” на несчастных деток, которые просят помощи здесь, в Греции…»

Если Старец находил в келье деньги, которые кто-то из посетителей оставлял ему тайком, он вкладывал купюры в книги и дарил эти книги бедным детям, учившимся в Афониаде. Если он догадывался, кто ему эти деньги оставил, то посылал этому человеку в благословение иконки и другие вещи, стоимость которых была намного выше оставленных ему денег. Это было его принципом: давать больше, чем принимать.

Когда Старец жил на Катунаках, его посетил один человек. Старец приготовил обед и угостил посетителя. Тот попросил продать ему несколько деревянных иконок. «Сейчас, — ответил Старец, — у меня нет времени на рукоделие». Однако посетитель тайно оставил Старцу двести драхм и свой адрес. Вскоре он получил по почте пятьдесят деревянных иконок, которые стоили гораздо больше, чем двести драхм.

Продавал рукоделие Старец очень редко. Обычно он раздавал свое рукоделие в благословение людям. Он имел абсолютное доверие Промыслу Божию и поэтому о себе не беспокоился и денег на собственные нужды не держал. И Бог промышлял о нем, присылая ему то, в чем он нуждался.

Старец не принимал денег и от тех людей, которых поминал. Он писал: «Если мне понадобятся деньги и случится так, что в то же время Вы пришлете мне письмо с просьбой помолиться о серьезной мучающей Вас проблеме, то знайте, что я предпочту занять у кого-то еще и потихоньку своим скромным рукоделием отдать долг — чем просить денег у Вас».

Если у Старца оказывались деньги, он старался их раздать. Однажды у него оказалось пятьсот драхм, и он хотел дать их одному студенту. Юноша заколебался. Он не хотел брать эти деньги, зная бедность самого Старца. «Не надо, Геронда, не надо! У меня есть деньги!» — отнекивался студент. «А сколько миллионов?» — в шутку спросил Старец и убедил его принять помощь.

Переселяясь из каливы батюшки Тихона в «Панагуду», Старец нагрузил все свои вещи на двух мулов. Больше всего места занимал тяжелый пресс, с помощью которого он делал штампованные иконки, и годичный набор Миней[159]. Личных вещей было совсем немного. Они умещались в один рюкзак, и он мог носить их за собой — как улитка или кочевник. Таково было все его имущество.

Когда он переселялся в «Панагуду», у него было всего двести пятьдесят драхм, и он дал их в задаток мастеру, у которого заказал маленькое железное окошко для храмика кельи, в которую переселялся.

Когда Старцу было нужно выехать в мир, у него не было денег на билеты. Часто он был вынужден просить деньги в долг. Также ему было трудно скопить деньги, чтобы купить дров на зиму, — это случалось в последние годы, когда у него уже не оставалось времени на то, чтобы заготовить дрова самому. Когда знакомые Старца предлагали заплатить за дрова, он отказывался и просил помочь стареньким нуждавшимся монахам.

Его ряса и подрясник были истрепанными и старыми, но чистыми. Однажды, когда он выехал в мир, его знакомый заказал у портного новую рясу для Старца, полагая, что он носит дырявую, потому что не может купить себе новую. Но Старец эту рясу не принял. Однако вскоре он сам заказал себе новую рясу и больше такими предложениями его не беспокоили.

Несмотря на то что Старец жил в каливе и общался со многими людьми, он хранил обет нестяжания, подобно отшельнику. Некоторые имевшиеся у него вещи он держал ради людей, «яко имущ и не содержаяй»[160].

Однажды Старца посетил пожилой монах, старец Викентий. В этом монахе была скрыта какая-то тайна. Он носил монашескую скуфью, короткое пальто и выглядел как что-то среднее между монахом и мирянином. С мешком за плечами он ходил по конаками[161] по кельям в Кариесе и вещи, которые ему давали, складывал в этот мешок. Потом он тайно шел к беднякам и больным и раздавал им собранные вещи.

И вот однажды таинственный старец Викентий пришел в «Панагуду», развалился во дворе и стал спрашивать Старца Паисия: «А это у тебя есть? А то у тебя есть?» Старец на все давал утвердительный ответ и отдавал отцу Викентию все, чего бы тот у него ни попросил. Тогда, набив свой мешок благословениями, посланный Богом Старец Викентий ушел. Если можно так выразиться, он взвесил и испытал любовь Старца Паисия и убедился в ее искренности и чистоте.

Старец после этого случая говорил: «На меня произвело впечатление, что вещи, которые он у меня просил, действительно были мне нужны. Он попросил у меня пятьсот драхм — я дал ему тысячу триста. Потом он забрал у меня увеличительное стекло с удобной ручкой, плащ, оставил меня без продуктов, без керосина и так далее. Да, или он пришел в великую меру, или же Бог просвещает его вести себя так, чтобы мы познали самих себя, увидели, не привязано ли наше сердце к чему-то материальному, хотя и необходимому нам».

Старец говорил: «Если у нас что-то попросят и мы жалеем отдать эту вещь или если мы огорчаемся, когда что-то теряем, это значит, что мы любим вещь больше, чем Христа. Если человек радуется, отдавая, и огорчается, принимая, — это хороший знак. Если кто-то войдет в мою келью и вычистит ее до последнего гвоздя, меня это нисколько не огорчит. Однако если я услышу, как кто-то хулит Христа или Пресвятую Богородицу, или же увижу, например, что кто-то ломает часовенку, тогда я отдам всего себя, защищая святыню».

Выезжая со Святой Афонской Горы в последний раз в жизни, Старец имел с собой лишь маленький рюкзачок, в котором лежала одна ряса и какие-то благословения. Поняв, что на Святую Гору ему уже не вернуться, он попросил, чтобы ему привезли великосхимническое облачение и куколь. Материальных ценностей, денег, дорогого антиквариата у него не только никогда не было, но он никогда и не старался это приобрести.

Люди мира сего не могут понять смысл добродетели нестяжания. Нестяжание и девство — это не заповеди Бога, данные всем людям, но — монашеские добродетели. Нестяжание и девство — это те жертвы, которые монахи сами, по своему любочестию, приносят Господу.

Своей жизнью Старец учил тому, что утешение и радость монаха находится не в материальном, а в Боге. Тому, кто хочет Его достичь, очень помогает нестяжание — это «истинное имение». Поэтому Старец говорил: «Чем больше выбрасываешь (то есть даешь милостыню) — тем выше летишь[162] (то есть духовно восходишь)». Стяжание монахом денег и материальных благ Старец считал неудачей и опасным препятствием. Он желал, чтобы монах «не жил чужими благословениями, но раздавал благословения сам».

Так, свободный от всякого материального пристрастия, Старец вступил на монашеское поприще и ушел из этой жизни материально нищим, но богатым сокровищем своего нестяжания.

Нищ бе, богатства бескрайнего ради, И ничтоже имущ имети многая мни[163]. 

 «Алчность подвижничества»

Как монахи, так и миряне называли Старца Паисия «подвижник». Это имя было дано ему за аскетические подвиги. Самому Старцу его «прозвище» не нравилось, и он от него уклонялся.

Однако сами дела Старца доказывают его великое подвижничество. В этой главе будет изложено немногое — то, что ему не удалось скрыть, и то, что сам он открывал другим ради духовного назидания. Многие из его подвигов остались тайными и неведомыми людям. Однако о них ведал Бог, Который и воздаст Старцу за его труды. О некоторых подвигах Старца не будет упомянуто сознательно, потому что они превосходят обычную меру подвижничества и могут быть поняты неправильно.

Уже с юношеского возраста Старец подвизался, беря на себя изнурительные посты. Будучи солдатом, он продолжал строго поститься среди невзгод, снегов и опасностей.

Когда он вступил в общежитие, вначале его организму было немного трудно от постов, изнурительных послушаний и малого сна. Однако вскоре он к этому привык.

Подвизаясь в монастыре Стомион, он очень много работал и очень мало ел. Его желудок, как он сам говорил, стал «как у птички». На сутки ему хватало кружки чая и немного сухарей.

На Синае Старец жил ангельской жизнью, так, как живут бесплотные. Будучи свободным от всякого земного пристрастия, он подчинил плоть духу. Его тело утончилось, стало невесомым, воздушным, приобрело подвижническую благодать, однако одновременно было мужественным, бесстрашным и гибким, как у атлета. Живя в Синайской пустыне, он провел целый Великий пост, вкушая одно лишь Божественное Причастие. Он вкушал немного пищи только по воскресеньям, а в остальные дни, если это было необходимо, пил лишь немного воды.

Переселившись в Иверский скит и увидев, что возле его новой кельи смоковницу и вишню, он сказал: «Слава Богу, этого мне хватит, чтобы жить здесь. Человеку, чтобы поддерживать себя, нужно немного». Живя в Иверском скиту, Старец три месяца питался только кедровыми орехами. Там, неподалеку, росло несколько кедров. Но можно ли было набрать с них хотя бы две-три ложки орехов на каждый день? Такого количества пищи было достаточно для пропитания лишь такому настоящему аскету, каким был Старец Паисий.

Хотя аскеза приносила ему радость, хотя он вкушал«воздержания сладость», его аскеза была прервана после операции на легких. Оказывая послушание врачам, он ел то, что ему давали, даже мясо.

Однако, вернувшись на Святую Гору, он вновь отдал себя изнурительным постам. Как-то, желая оказать пользу одному из своих учеников, он сказал ему: «Я старался применить в своей жизни то, что написано в книгах. Я проводил без пищи целые дни и доходил до того, что не мог даже поднять ноги. У меня не было сил, чтобы выйти с тропинки на дорогу. Я боялся, что кто-нибудь увидит меня упавшим. Тогда я просил Божию Матерь, чтобы Она дала мне силы. Потом хватался за ветки и подтягивался руками, чтобы идти дальше».

Каждый день Старец держал Девятый час[164], а, желая помочь тем, кто нуждался в помощи, воздерживался от пищи и воды три дня подряд. То есть он сопровождал свою молитву о нуждавшихся людях с жертвой поста. В Успенский пост он все дни, кроме субботы и воскресенья, старался ничего не есть — в честь Пресвятой Богородицы. К установленным Церковью многодневным постам Старец добавлял свои собственные многодневные посты — когда молился о каком-то серьезном вопросе или о страждущем человеке.

Обычно Старец ел то, что не требовало варки или другого приготовления на огне. «К счастью, — говорил он, — приготовления пищи в моем распорядке дня нет». Однако когда в последние годы его жизни один из монахов иногда приносил ему приготовленное на огне кушанье, Старец, ради любви, ел его и говорил: «Желудок иногда хочет поесть и чего-нибудь приготовленного на огне».

Однажды его спросили: «Геронда, как Ваш желудок не испортился от стольких постов?» Он ответил: «Желудок от постов не портится. Однако если человек расстраивается, то ему надо есть. Потому что, когда человек расстраивается, его желудок постоянно вырабатывает желудочный сок, который должен вырабатываться только для переваривания пищи. Сок разъедает стенки желудка, и он начинает болеть. Человек должен есть в соответствии с тем состоянием, в котором находится. Он может проявить воздержание и поесть поменьше? Пусть ест поменьше. Если человек [духовно] преуспевает, то он вкушает мало пищи, а силы в себе чувствует такие, как если бы ел как обычно. Это происходит потому, что он питается духовно и та немногая пища, которой он обходится, достаточна для поддержания его жизни». Сам Старец обычно ел из маленькой тарелочки, в которой помещалось немного пищи.

Он стремился к тому, чтобы никто не узнал, как он постится. Когда он бывал в гостях, то не держал «Девятого часа» и ел то, что давали — если для него не было в том [духовного] вреда. Когда он жил в келье Честного Креста, знакомый антипросоп одного из монастырей позвал его в конак этого монастыря в Кариесе, чтобы побеседовать с ним. После беседы он устроил для Старца трапезу. Старец съел все, что было на блюде и даже подтер блюдо хлебным мякишем. Только Бог знает о том, как он постился после этого у себя в келье.

Он не хотел дать никому даже малейшего повода «заподозрить» его в том, что он строго постится. Единственным, чего не удавалось скрыть, было его худое изможденное тело — «предатель», рассказывающий о его великих постах другим. Бесы, нападая на Старца, обзывали его «костлявым» и в этом случае не врали. Когда, будучи в монастыре Стомион, он принес в деревню возле Коницы ковчег со святыми мощами, один старик, указывая на ковчег, а потом на лицо Старца, сказал: «И здесь я вижу кости, и тут — кости». В более молодом возрасте он был как тень, как бесплотное существо, таким худым, словно у него совсем не было желудка. В своей книге о Хаджи Георгии[165] Отец Паисий писал, что преподобный Старец от любочестия принес свою плоть в жертву ради любви к Богу. То же самое можно сказать и о нем самом.

Добрая привычка всегдашнего поста помогла Старцу достичь высоких мер аскезы, помогла ему стать великим постником. Он говорил: «В аскезе очень помогает привычка. Привыкнув подвизаться с юности, потом человек уже не испытывает трудностей». Однако еще больше Старцу в его подвиге помогало умение владеть собой, умение держать себя в руках. Когда после продолжительного поста его тело жаловалось и просило утешения, Старец начинал с ним беседовать: «Чего тебе нужно? Вот, пойди выпей чашку чая, тебе этого хватит». И он пил «пустой» чай — даже без сухаря. Когда от поста у него начинались головокружения, он все равно не ел пищи, но пил воду, «обманывая» таким образом голод и продолжая пост.

Кроме строгого поста, Старец каждую ночь совершал Всенощное бдение, проводя ночь в молитве. «Постом, бдением, молитвою небесная дарования прием… »[166].

Живя в Эсфигмене, Старец спал около получаса в сутки. Спал он на полу: на каменных плитах или на кирпичах. Позже, когда он спал на сколоченной из досок кровати, не желая иметь покоя даже во сне, он клал под матрас камни. Когда в монастыре Стомион один из паломников случайно увидел доски, на которых он спал, и сказал ему: «Отче, больно тяжелый ты избрал путь», — то он ответил: «Если ты хочешь чего-то так же сильно, как я желал подвижнической жизни, потом это “что-то” становится приятным».

И Старец действительно чувствовал себя очень радостно, ложась на свое подвижническое ложе, где «подушкой» был обрубок дерева, а «периной» — деревянные доски. От жестких досок его поясница была черной, но он радовался, потому что читал у аввы Исаака следующее: «Прежде всех страстей любление себя, а прежде всех добродетелей — пренебрежение покоем»[167], потому что «покой питает и умножает страсти»[168].

Днем Старец никогда не отдыхал. В последние годы жизни, когда целый день он отдавал приходившим к нему людям, он немного изменил свой устав и отдыхал до трех часов в сутки. Около полуночи он вставал и молился по четкам. Однако часто он отдыхал три часа не в сутки, а в трое суток. Постом он смирял свое тело, бдениями — очищал и утончал свой ум.

Ночной молитве он отдавал всего себя, все свои силы. Он выбивался из сил, совершая «всенощные стояния» и бесчисленные коленопреклонения. В старости он стал молиться в стасидии и опираясь на особый деревянный костыль в форме буквы «Т», который монахи используют при келейной молитве. Кроме этого, Старец обвязывался веревкой, другой конец которой был прикреплен к потолку его кельи, чтобы молиться, стоя на ногах — как новый пророк Моисей. Когда он уставал, то продолжал молитву, вставая на колени, давая таким образом каплю покоя своему изнуренному телу.

О бдении Старец говорил: «Дремота приводит монаха в негодность и лишает его общения с Богом. Необходима непрестанная борьба и принуждение себя. В первое мгновение ночной молитвы нам надо проявить по отношению к себе немного принуждения. Первая фаланга бесов налетает, но, если мы оказываем сопротивление, уносится прочь. Давайте не будем совершать бдение, для того чтобы получить от него удовольствие. Мы можем совершать бдение, например, возле больного и говорить: “Боже мой, исцели его, чтобы он выздоровел и тоже мог Тебя славословить”, и после этого мы сами начинаем славословить Бога. Или: “Боже мой, дай сон людям, которые не могут уснуть либо от боли, либо оттого, что их нервы натянуты как струны, и они принимают снотворное”».

Как Старец ни старался скрыть свои подвиги, некоторые из них не оставались незамеченными. Накануне Всенощных бдений его почти целыми днями занимали люди со своими проблемами. Где-нибудь на закате солнца к нему в каливу заходили знакомые монахи, и вместе с ними он шел на Всенощную. Почти всю ночь он стоял в стасидии и не садился, а на рассвете возвращался в свою келью. Разве у него оставалось время для того, чтобы отдохнуть? С самого утра к его келье сходилось множество страждущих людей, настоятельно просящих, чтобы он их принял. Как он мог это выдержать? Где он находил силы? Ведь он был стар и немощен…

И, несмотря на все это, он не нарушал своего устава и не умерял подвижничества. Труд, пост, бдение, утешение страждущих, молитва и бескомпромиссное исполнение своих монашеских обязанностей. «Непрестанное понуждение естества» — с мудрованием и расположением мученика.

«Милуя всю тварь» — одушевленную и бездушную, сострадая даже диаволу, по отношению к самому себе Старец был немилостивым и неуступчивым — как и все Святые. Он не оказывал своему «скудельному сосуду», то есть своему телу, самолюбивого снисхождения и давал ему меньше того, в чем оно действительно нуждалось. Другим Старец советовал: «По отношению к телу будем исполнять лишь то, что необходимо, потому что то, что больше необходимого, — есть похоть, которая изгоняет из сердца Христа, занимает там Его место и оставляет после себя засуху и пустоту».

В начале монашеской жизни Старец подвизался с дотошностью, скрупулезностью и принуждением себя. Впоследствии он не имел в этом столь большой необходимости, потому что его духовный плод созрел. Аскеза стала уже образом его жизни, и, когда это было необходимо, он мог допустить определенное отклонение от «буквы». Старец советовал: «Сейчас, пока вы молодые, подвизайтесь, потому что потом вы этого делать не сможете. Раньше я подвизался много. А сейчас я самому себе противен: простужаюсь даже от сквозняка, который дует из замочной скважины».

Также Старец советовал монахам совершать земные поклоны, потому что, как он говорил, «совершая поклоны, мы смиренно поклоняемся Богу, от нас уходит дремота и заводится наш [духовный] мотор. Также от поклонов исчезают неестественные отвисшие животы, поклоны делают тело мужественным и отважным».

Старец говорил: «Через два-три часа после принятия еды мы можем совершать поклоны. Когда мы совершаем поклоны, наши колени должны касаться плеч, а наша голова — пола возле колен». Старец советовал при поклонах касаться пола не ладонью, но внешними костяшками кулака. Однако он не хотел, чтобы на руках были видны мозоли от поклонов, поэтому советовал совершать поклоны на мягком коврике. Так он делал поклоны сам, и если видел, что кто-то при поклоне опирается о пол не кулаком, а ладонью, то его исправлял. Когда Старец делал поклоны, его быстрота, гибкость и «запас прочности» производили впечатление.

Как-то Старец оставил ночевать в «Панагуде» одного монаха. Ночью этот монах слышал из кельи Старца ритмичный стук по полу от поклонов и сердечные воздыхания, обращенные ко Христу и Пресвятой Богородице. Потом Старец погружался в молитву и наступала тишина. Затем вновь слышалось, как он делает поклоны.

Иногда, совершая земные поклоны, Старец произносил не Иисусову молитву, а тропари и псалмы. Летними ночами он молился во дворе своей каливы. Из двух досок он сколотил небольшой помостик размером приблизительно метр двадцать на пятьдесят сантиметров, на котором совершал поклоны и молился, стоя на коленях.

Старец придавал большое значение благословенному усилию, принуждению себя. Без усилия и борьбы не освятился ни один Святой. Старец говорил, что усилие приводит Бога в умиление, но одновременно убеждался в том, что «нынешнее поколение отличается ленью, которую переносит и в монашескую жизнь. Мы хотим освятиться без труда»[169].

Старец шутил: «Разве не лучше совершать Всенощные бдения, лежа в кровати? А рядом с кроватью можно поставить магнитофон и включить любое песнопение, какое ни пожелаешь. А еще можно завести себе маленького заводного аскетика на пружинках, чтобы он делал за нас поклоны и тянул четки». Этим примером Старец хотел обличить менталитет современного человека, стремящегося к легкому и избегающего телесного труда. Старец советовал: «Нам надо быть внимательными, чтобы не заразиться тем духом, который присутствует в мире[170]. Люди мирские хотят немного работать или же совсем не работать и получать при этом много денег. Ученики в школах хотят не готовить уроков и получать хорошие отметки. Так старайтесь же подвизаться. Наша жизнь — это усилие, труд».

Старец принадлежал к поколению тех людей, для которых труд был отдыхом, а страдание — развлечением. Ему было радостно трудиться. Он имел «люботрудный нрав», то есть он был расположен трудиться до самой кончины. Своими руками он совершал все необходимые работы: ремонтировал келью, косил траву, топором рубил в лесу дрова на зиму, на своих плечах носил их в каливу и колол колуном — кроме последних лет жизни, когда из-за множества посетителей у него не оставалось на это времени.

Когда Старцу было необходимо посетить какой-то монастырь или келью на Святой Афонской Горе, то он обычно шел туда пешком, а в более молодые годы и необутым — ради большего подвига.

Старец был сильным человеком, но не исполином. Его великое самоотречение, любочестие, ревность к духовному укрепили его тело, и он совершал подвиги большие, чем другие монахи, которые телесно были сильнее его. Он угнетал, «расплавлял» свое тело в аскезе. В подвиге он исчерпывал все силы. Каждую каплю своего жизненного потенциала он отдавал Христу. То насилие, которое он совершал над собой, доходило до пределов его крепости, а иногда и превосходило эти пределы, после чего он падал в изнеможении. Правая рука отказывалась ему служить от бесчисленных крестных знамений, которые он совершал, молясь по четкам. Однако для того, чтобы дать руке отдохнуть, он молиться не переставал. Четки он перекладывал в правую руку, а крестное знамение начинал совершать левой[171]. Даже из этого примера видно, насколько неуступчив был Старец в своем аскетическом подвиге.

Здесь идет речь в основном об аскезе Старца в два последних десятилетия его жизни. То пламя, воодушевление и ревность, которые он имел в юности и в расцвете своих телесных сил, описать словами невозможно.

И действительно, если он имел такую ревность и совершал столь великую аскезу, даже тогда, когда его «мотор испортился», то есть когда его тело стало немощным, то какие подвиги он совершал, будучи молодым? Люди, знавшие Старца в молодости, признаются, что уже сам его необычный вид вызывал изумление и священный трепет. Его ревность была подобна «огненным углям, она была его побудительной силой, побуждала его к ревности, воспламеняла и укрепляла его к презрению плоти, в скорбях, в лютых искушениях, она побуждала его к тому, чтобы предавать свою душу на смерть»[172]. «Вечером он умирает, а утром воскресает», — говорила о Старце Паисии его знакомая монахиня Анна Хаджи.

Испытаний, подобных тем, какими Старец изнурял себя в юности, он не советовал никому. И не только не советовал, но и отговаривал от них. Однако сам он никогда не раскаивался в тех аскетических опытах, которые поставил на себе самом.

После борьбы и подвигов Старец дошел до такого состояния, что мог жить, обходясь минимальным количеством пищи и сна. Питаясь Божественной Благодатью, он говорил: «Есть люди, которые не спят от радости. Такие люди питаются и телесно, и духовно». Когда однажды его спросили: «Как мог выдержать кто-то из Святых всего лишь один час сна в сутки, притом стоя, держась за веревку, чтобы не упасть?» — он ответил: «Уставая, этот Святой восстанавливал свои силы». Сам он переживал то же самое на собственном опыте. Его питала и укрепляла Благодать Божия. Он был подобен машине, работающей без остановки и сжигающей при этом совсем мало горючего.

Старец хотел, чтобы молодые монахи подвизались: «Духовная жизнь — это доблесть, отвага. Имейте отвагу и доблесть, не будьте поколением заплесневелым. Вступив в монастырь, с самого начала надо без колебаний, одним махом уцепиться за Христа, уцепиться за Небо. Телесная аскеза помогает в том случае, когда она совершается с любочестием. Не будем легко идти на уступки, откладывая наши духовные обязанности “на потом”[173]. Совершай молитву, сколько в твоих силах — пусть и немного, а упущение потом исповедуй старцу».

«Подобно тому как больной должен питаться независимо от того, есть у него аппетит или нет, — потому что он знает, что еда пойдет ему на пользу, так и мы, даже не имея расположения к молитве, поклонам, духовному чтению, все равно должны это делать, зная, что получим от этого пользу, — пусть у нас и нет расположения. В духовной жизни необходимо себя понуждать, а не делать что-либо из-под палки, с душевной тревогой. Духовное понуждение себя — это не рабский труд из-под палки, поэтому оно и помогает [в духовной жизни]».

Побуждая других к подвигу, Старец подчеркивал и опасности того прельщенного подвижничества, которое питает гордыню, обращая внимание лишь на одну — телесную сторону аскезы и пренебрегая борьбой с душевными страстями: «Самая большая борьба должна вестись за то, чтобы стяжать смирение и любовь — а одержать победу в такой борьбе легко даже для маленькой девочки. Если человек увеличивает телесный подвиг, то одновременно он может увеличить и свою гордыню, имея ложное чувство, что он якобы что-то из себя представляет. Однако, если он наведет прицел на гордость и выстрелит в нее, то с большой легкостью он может добиться успеха и в остальном. В первую очередь, нам надо обратить внимание на смирение и любовь, а уже потом — на бдение и пост».

«Монах, — говорил Старец, — должен научиться быть себе хозяином и владеть собой. Говорить, принимать пищу он должен не когда ему вздумается — а когда это нужно. Если он этому научился, то куда бы он ни попал, где бы ни оказался, он не повредится. А вот тот, кто не умеет собой владеть, похож на быка, который входит в амбар с зерном и, начав его есть, не может остановиться, пока не лопнет. Многие легко увлекаются какой-нибудь страстью и, не имея тормоза, потом катятся под откос».

Подвижничество Старца было великим, оно совершалось «втайне», и его отправной точкой было любочестие. Его подвижничество не было сухим и формальным, из него видна великая любовь Старца к Богу. Тот, кто любит, жаждет пострадать за того, кого любит. Аскеза была для Старца не самоцелью, но средством очищения и освящения. С ее помощью он помогал людям и приносил благоприятную жертву Богу. С рассуждением он жертвовал аскезой ради чего-то высшего. Как-то раз, желая убедить больного монаха в том, что ему надо разрешить пост ради здоровья, Старец — только и только по любви — съел перед ним немного мяса. Бог оказал ему милость, и вкуса мяса он не почувствовал.

Посредством аскезы Старец стал мертв для мира. Он иссушил свою плоть, чтобы она не произрастила страсти. Он очистил свою душу и тело и стал сосудом, исполненным мира Благодати Святого Духа.

«Труждаясь и делая своими руками»

С малого возраста Старец возлюбил труд. Он помогал своим родителям в крестьянских делах, работая без устали и с большой отдачей. В одиночку он мог сжать пшеницу на нескольких стреммах[174]. Чтобы придать себе сил в работе, он заходил на середину поля и сжинал одну из средних полос пшеницы так, чтобы оставались два небольших несжатых куска.Будучи плотником, Старец любил свое ремесло и поэтому много трудился. Он работал с чувством и с расположением — от сердца. Плотницкое ремесло он сочетал с духовным деланием и с делами человеколюбия. Работая, пел что-то церковное и молился. Из заработанных денег он подавал милостыню бедным или же работал для них без платы.Став монахом, он выполнял возложенные на него послушания предельно тщательно и усердно. После своих послушаний он, по любочестию, шел помогать тем, кто нуждался в его помощи.Живя в монастыре Стомион, он, когда находил время между работами по восстановлению обители, делал иконы и раздавал их в благословение: на деревянную дощечку наклеивал бумажную иконку, а вместо рамки обклеивал ее сосновыми шишками. Там, в Стомионе, он впервые начал делать штампованные иконки и чрезвычайно преуспел в этом рукоделии. В Стомионе у него был токарный станок, который крутился от ножного привода. На этом станке Старец вытачивал различные деревянные вещи и очень изящные деревянные литийницы[175].В монашеских рукоделиях Старец был искусен и шел впереди других. Но и в физическом труде он был неутомим, за ним было не угнаться. Монахи, знавшие его, свидетельствуют, что он рубил деревья быстрее, чем профессиональные дровосеки, а доски обстругивал со скоростью электрорубанка. Словом, работал за десятерых.Старцу не нравилась чрезмерная скрупулезность и медлительность в работе. Поскольку«муж слабосерд поругаем бывает»[176], он хотел, чтобы монах немного занимался физическим трудом и много — духовным деланием. Многая работа заставляет монаха забывать о Боге, как забывали о Нем евреи в Египте. Но, как говорил Старец, «уж если работать, так работать».Будучи на Синае, Старец вырезал деревянные иконки, изображавшие святого пророка Моисея, принимающего от Бога скрижаль с десятью заповедями.

Живя в Иверском скиту, Старец в основном вырезал нательные кресты и кресты для освящения воды. Один маленький водосвятный крест он сделал изнутри пустым, а вокруг вырезал шестнадцать ликов разных Святых. Крест сделан с таким искусством, что видны все детали и даже ногти на пальцах у Святых.

Старец выучился резьбе по дереву не у учителя — он был самоучкой. Он постарался освоить это искусство сам и стал превосходным резчиком. Творения его рук — помимо того что были совершенны внешне, излучали особую Благодать, потому что он делал их с благоговением и молитвой.

Об искусстве резчика по дереву Старец говорил: «Христос на Кресте, Пресвятая Богородица, Святые должны на резных иконах выглядеть естественно, но одновременно и более тонко, более аскетично — так, чтобы через них было видно что-то духовное. Христос не должен выглядеть полным, тем более что перед тем, как Его распять, Ему ничего не давали есть».

Старец советовал: «Если, вырезая икону, ты думаешь о том, где раздобыть дерево для рукоделия, то это не молитва. Однако если ты думаешь о том, как придать лику Христа должное выражение, то это молитва».

Живя на Катунаках, Старец вырезал иконы, изображавшие Распятого Господа с предстоящими Пресвятой Богородицей и святым Иоанном Богословом. Также из лаврового дерева он делал ножи для разрезания бумаги с изречениями из Священного Писания. Эти ножи он раздавал в благословение людям.

В келье Честного Креста Старец в основном делал штампованные иконки. Он выставлял их за калиткой и паломники брали, сколько хотели. Для штамповки иконок у Старца было несколько матриц, изображавших: икону Божией Матери «Сладкое Лобзание», Распятого Господа, святую Евфимию, преподобного Арсения, Святую Афонскую Гору, Богошественную Гору Синай, крест с копием и губкой — для пряжек на монашеских поясах.

Самым трудным делом было изготовить матрицу. Сделав из стальной пластины овал или квадрат, Старец с помощью молотка и маленьких резцов собственного изготовления выбивал на стали «негативные изображения» той или иной иконы. Потом Старец шел в лес и искал особые деревья, которые годились для этого рукоделия — крушину и острию. Издалека на плечах он приносил срубленные деревья в келью, давал им подсохнуть, потом ножовкой разрезал их на косые «ломтики» и гладко шлифовал наждачной бумагой. Потом на огне он нагревал матрицы и с помощью ручного завинчивающегося пресса вдавливал их в подготовленные кусочки дерева. Иконки получались очень красивыми. Старец учил этому рукоделию и других отцов и даже давал им готовые матрицы.

Живя в «Панагуде», он вырезал небольшие иконки Пресвятой Богородицы «Сладкое Лобзание» и раздавал их людям, особо нуждавшимся в помощи. Эти иконки получались очень хорошо, как живые, в них словно присутствовал дух.

Также Старец вырезал на дереве рельефные изображения Святой Афонской Горы. Еще он с помощью пресса штамповал красивые и оригинальные иконы на бумаге: Христос и Матерь Божия, окруженные полевыми цветами.

Однажды Старец увидел, как один из его учеников плел четки, и попросил показать ему это рукоделие. Выучившись, он стал плести четки — даже когда разговаривал с людьми. Сплетенные четки раздавал в благословение. Но где ему было успеть наплести столько четок на всех приходивших к нему? Поэтому он покупал рукоделие и у бедных нуждавшихся монахов-подвижников — желая им помочь и одновременно иметь что-то, что можно было бы дать приходящим к нему людям, Другие монахи с удовольствием давали ему свое рукоделие и без денег, но Старец предпочитал давать что-то другим от своих собственных трудов. Он считал, что в этом случае подаренные вещи имеют ценность. Измученность Старца от грыжи, упадок его телесных сил, большой поток приходивших к нему посетителей привели к тому, что плетение четок в последние годы жизни стало его главным рукоделием. Много часов в день Старец отдавал паломникам, число которых непрестанно увеличивалось. Хотя он был погружен в беседу, его руки в это время — механически и быстро — плели четки.

Рукоделие — узда для уныния. Оно помогает монаху пребывать в безмолвии. Однако Старец, для того чтобы жить в пустыне, в таких «побочных средствах» не нуждался. Конечно, он занимался рукоделием для того, чтобы не есть «хлеба праздности» и «пшеницы лености», несмотря на то что сам мало в чем нуждался и продавал рукоделие редко. Рукоделие тоже было проявлением его великой любви. Он хотел дать что-то в благословение каждому приходящему к нему. Уставая, он раздавал свои рукоделия «во славу Матери Божией» и приносил таким образом радость и утешение людям, которые считали великим благословением получить что-то из его рук.

Для того чтобы монашеские рукоделия имели благословение, ими нужно заниматься с молитвой и без спешки. Старец говорил: «Если мы занимаемся рукоделием в состоянии внутреннего мира и молитвы, то наше духовное состояние, если можно так выразиться, отпечатывается на рукоделии. И когда люди берут его у нас, они получают благословение. Однажды я вырезал икону, и поскольку у меня уже была “набитая” рука, я без остановки творил молитву Иисусову, не отрываясь от работы. И вот икона сама приняла законченный вид. Я взял ее в ладони и просидел так два-три часа. Когда мы достигаем доброго духовного состояния, когда наша любовь ко Христу изливается через край нашего сердца, то наше телесное служение тоже становится молитвой. В другой раз мне заказали три резных иконки святого великомученика Димитрия. Времени у меня было полгода. Прошло пять месяцев, а я успел вырезать только две иконки.

И вот, вырезая третью, я стал торопиться, волноваться, и образ святого Великомученика вышел плохо. Я не стал отдавать третью икону заказчику, но дал ее кому-то в благословение».

Для Старца было немыслимо заниматься рукоделием или физическим трудом без молитвы. Один монах спросил его: «Геронда, как мне быть сейчас, когда я восстанавливаю свою полуразрушенную келью?» Старец ответил: «Руки пусть работают, а ум — творя молитву Иисусову — пусть пребываетвБоге».

Старец часто говорил, что рукоделие монаха должно быть простым. Монах-резчик не должен делать сложные многофигурные композиции, потому что потом ему не будет отбоя от заказов. Если возможно, пусть он постоянно вырезает одну и ту же икону, но вырезает ее как можно лучше, так, чтобы его ум мог молиться не отвлекаясь.

Кроме этого, он говорил: «Лучше, если монах продает свое рукоделие дешево и не дает милостыню, чем если бы он продавал его за большие деньги, чтобы потом раздавать их в милостыню другим».

Беседуя с иконописцами, Старец настойчиво повторял, что они должны писать хорошие иконы. Он считал, что «икона проповедует веками, тогда как проповедь в храме длится недолго. К примеру, мы видим икону Пресвятой Богородицы и получаем утешение. Конечно, если икона написана плохо, если лик Святого, его глаза вышли злыми, дикими, то такая икона совершает отрицательную проповедь. Один человек говорил мне: “Я встаю на колени перед иконой Христа и хочу открыть свое сердце, но вижу, что Христос похож на немецко-фашистского захватчика, который на меня свирепо смотрит. Тогда я, конечно, напрягаюсь”.

Икона совершает чудеса, если она притягивает к себе Благодать изображенного на ней Святого. По иконе видно, что любит иконописец. Обычно мы изображаем на иконах самих себя. Одна монахиня любила свою сестру и на иконе изобразила свою сестру. А вот все то, что мы делаем, без остатка отдавая Богу, — притягивает к себе Божественную Благодать. Внутреннее состояние души отражается и в рукоделии. Если ты имеешь благоговение, то твое рукоделие будет пропитано благоговением. Если ты имеешь душевную тревогу, то и рукоделие твое имеет в себе что-то демоническое и передает его другим».

Конечно, Старец подчеркивал значение благоговения и аккуратности в рукоделии, однако он смотрел на рукоделие как на вспомогательное средство, а не как на самоцель. Он говорил: «Ведь в конечном итоге перед нами, монахами, не стоит цель — стать хорошими певчими, искусными резчиками, иконописцами или кем-то еще. Перед нами стоит цель стать настоящими монахами, стать Ангелами. Если это произойдет, то и вырезанный тобой крест, и написанная икона будут благословенны, и молящиеся перед ними люди тоже получат благословение. Поэтому — чтобы получить благословение — люди предпочитают покупать кресты, иконы, четки и тому подобное в монастырях». 

 Аромат благоговения

Однажды много слышавший о Старце Паисии подвижник, живший в затворе, решил его посетить и, побеседовав со Старцем, убедился, что Старец — человек, отличающийся особым благоговением. И действительно, он имел редкое благоговение, которое унаследовал от родителей, главным образом, от матери.

Придя в общежительный монастырь, он получил пользу от многих отцов, а особенно от иеромонаха, о котором говорил: «Мы не можем достичь такого благоговения, которое было у этого батюшки. Куда нам! Он служил Литургию каждый день и очень много подвизался. В течение полугода он каждый день съедал только половину просфорки и несколько высушенных на солнце помидоров». Этот благоговейный служитель Бога, а также другие священники монастыря, служа Литургию в разных приделах, просили юного в то время монаха отца Аверкия (впоследствии ставшего Старцем Паисием), чтобы он приходил петь и пономарить на их Литургиях.

Благоговение Старца было врожденным. Однако и сам он много потрудился, чтобы его возделать и развить. Он придавал благоговению огромное значение, ставил его так высоко, что даже говорил: «Благоговение — это самая важная добродетель, потому что оно привлекает Благодать Божию».

Согласно Старцу Паисию, благоговение — это страх Божий, духовная чуткость. Человек благоговейный остро чувствует присутствие Божие и ведет себя со вниманием и скромностью.

Старец хотел, чтобы благоговение было искренним, внутренним. Одни лишь внешние его формы внушали ему отвращение. Когда кто-то похвалил ему одно монашеское братство, отличавшееся строгим чином и дисциплиной в богослужебной жизни, он сказал: «Если это благочиние проистекает у них изнутри, если оно не внешнее, а внутреннее, тогда оно достойно уважения». Сам Старец вел себя с благоговением, но одновременно и со свободой, чуждаясь формальностей и сухих внешних проявлений. Если он не чувствовал чего-то внутренне, то этого не делал. Он отличал благоговение от благочестия. Слова «благочестие» он старался избегать даже в своей речи. Он говорил, что благоговение — это фимиам, тогда как благочестие — одеколон[177].

Начиная с малого и незначительного, благоговение Старца продолжалось и заканчивалось более сущностным и духовным. Он говорил: «Если человек с пренебрежением относится к малому, есть опасность того, что это пренебрежение перейдет и на что-то более значимое и более святое, и потом, не понимая того, оправдывая себя, что в этом нет ничего страшного, а то дело пустяковое, человек — Боже упаси — дойдет до совершенного пренебрежения Божественным и станет неблагоговейным, бесстыдником и безбожником».

Благоговение Старца было видно из того, как он молился, как прикладывался к иконам, как принимал из священнических рук антидор, пил святую воду, причащался, нес икону во время Крестных ходов, как пел в храме и как трогательно украшал крохотную церковку своей каливы. Он был внимательным даже к мелочам, но это не было ни схоластичностью, ни формализмом. Это было таким отношением к Богу, которое не предусмотрено ни в одном церковном уставе, но к которому побуждает одно лишь внутреннее расположение человека. Не только к своей крохотной церквушке, но и ко всей своей каливе Старец относился, как к месту священному. Келья, в которой он молился, была у него как храмик. Там у него находился иконостас со множеством икон, горела неугасимая лампада, там он кадил ладаном и возжигал много свечей. Кровать свою он сделал наподобие гроба и, показывая на нее, говорил: «Это алтарь моей кельи». На кровать он не клал ни икон, ни священных книг. Исключением была подушка, на которой лежала одна изъеденная и выцветшая икона. Один брат спросил его, почему она там лежит и почему она в таком состоянии. И хотя Старец пытался уклониться от ответа, в конце концов, брат понял, что икона стала такой из-за того, что Старец покрывал ее бесчисленными лобзаниями и обливал слезами. «Так у меня может пройти все Всенощное бдение», — со смирением и стеснительностью признался Старец. С благоговением Старец относился и к другим помещениям внутри каливы: к мастерской, в которой он штамповал иконки, к архондарику, в котором Благодатью Божией возрождались человеческие души, к балкону и даже ко двору. Старец считал отсутствием благоговения иметь внутри каливы уборную. У него она находилась во дворе — в достаточном расстоянии от дома. Причиной этого было не только желание большего подвижничества, но, главным образом, благоговение.

Однажды, еще живя в келье Честного Креста, Старец на несколько дней выехал в мир. Братья монастыря, побуждаемые любовью, желая хоть чем-то облегчить его жизнь, приделали к келье крохотную конурку-туалет. Однако Старец этим туалетом так никогда и не воспользовался.

В последние месяцы, когда состояние его здоровья стало критическим и ночью ему многократно приходилось выходить во двор — и в холод, и в дождь, и в снег — его духовные чада, желающие облегчить его страдания, настаивали на том, чтобы сделать ему туалет на краю балкона, но Старец отказался, говоря: «Там, на балконе, являлась Матерь Божия. А я сейчас сделаю там уборную?»

Подобно тому как Ангелы на Небесах«всеблагоговейно» служат Богу день и ночь, так и жизнь Старца Паисия, как ароматом, была пропитана глубоким и неподдельным благоговением. Часто, когда Старец соприкасался с чем-то святым, это благоговение становилось явным, оно было видно из его отношения к Богу. Ко всякой святыне Старец относился так, словно она была живой.

Однажды, страдая от грыжи, он пришел в гости в одну келью. Старец кельи уговаривал его прилечь отдохнуть, но отец Паисий отказался, потому что мог лечь только на левый бок, но в этом случае он лег бы ногами к висевшим на стене иконам, а это он считал неблагоговейным.

Перед тем как войти в святой алтарь, Старец делал земной поклон с крестным знамением, снимал с головы скуфью, прикладывался к кресту на диаконских дверях и входил в алтарь. Если он готовился причаститься, то на запричастном стихе поклонялся иконам в иконостасе, совершая перед ними земные поклоны. Какое-то время он придерживался следующего правила: готовясь к Божественному Причащению, тридцать три часа совершенно ничего не есть.

От необыкновенного благоговения, которое он испытывал к Таинству Священства, Старец не согласился принять священнический сан, хотя по его собственному откровенному признанию, он «трижды получил от Бога извещение стать священником»[178].

Благоговение Старец считал основной добродетелью для каждого христианина. Однако, измеряя благоговение теми строгими критериями, которыми он отличался, он говорил, что, хотя оно и необходимо, сегодня встретить его нелегко. Благоговение имело для Старца вес больший, чем другие добродетели.

Благоговение было для Старца критерием оценки многих вещей. Когда благоговейный человек писал, говорил или делал что-то опрометчивое и другие начинали его обвинять, Старец, еще не успев определиться в своем окончательном отношении к этому проступку, оправдывал человека, говоря: «Но ведь он же человек благоговейный, нет, не верю, чтобы он мог такое сделать». Он верил, что благоговение хранит человека от ошибок, от прельщений и от падений, возможно, имея в виду слова Священного Писания: «Путь благоговеинствующих сохранит Господь»[179].

Во всех поступках, словах, духовной борьбе любого христианина, но особенно монаха, благоговение имело для Старца Паисия огромное значение. Оно было тем постоянным коэффициентом, который, сочетаясь с любой другой духовной величиной, давал в итоге более высокий духовный результат.

Старец советовал монахам быть внимательными и стараться приобрести благоговение. Он говорил: «Особенно молодой монах должен весь быть одно благоговение. В этом ему поможет “Эвергетинос”[180], если эта книга будет постоянно лежать раскрытой на столе — то есть если монах будет постоянно читать эту книгу и общаться с другими благоговейными людьми». Когда один молодой монах спросил Старца, в отношении чего ему следует быть особенно внимательным, тот ответил: «В отношении благоговения и внимания к себе самому».

Когда один епископ из России спросил Старца, кого рукополагать во священники (видимо, в его епархии было много кандидатов на священство), Старец ответил: «Рукополагай благоговейных и чистых — то есть тех, кто сохранил целомудрие». Благоговейных и чистых, — а не «образованных», не «голосистых», не «общественно активных».

И в церковном пении, и в иконописании большее значение для Старца имело благоговение, и меньшее — художественный уровень пения или написанной иконы. Старец мог различить, присутствует ли в пении или в иконе благоговение. Он говорил: «Если ты будешь внимать смыслу исполняемых тобой песнопений, ты изменишься от этого сам и петь будешь с благоговением. А если ты будешь петь с благоговением, то даже если ты допустишь в пении ошибку — благоговение эту ошибку “усладит”. А вот если ты внимателен только к технике пения, то есть если ты стараешься лишь не ошибиться в нотах и благоговения в твоем пении нет, то ты станешь таким же, как один мирской певчий, который пел“Благослови, душе моя, Господа”, а впечатление было такое, словно кузнец бил кувалдой по наковальне. Я этого певчего услышал, когда ехал куда-то в машине. Долго слушать я его не смог, попросил водителя выключить магнитофон. Если человек поет не от сердца, то своим пением он словно выгоняет тебя из церкви. Есть один Священный Канон, который говорит о том, что за бесчинные вопли полагается епитимья, потому что такие вопли выгоняют людей из церкви».

Иконописцам Старец советовал: «Будем писать икону с благоговением, так, словно, закончив ее, мы должны отдать ее в руки Самого Христа. Нам бы понравилось, если бы нам подарили фотографию, на которой наше лицо было бы искаженным? Неправильно, если Матерь Божия изображается на иконах так Анна, для того чтобы скрыть Ее телесную красоту. Ведь в мире не было Женщины душевно и телесно прекрасней, чем Пресвятая Богородица! Как Она изменяла души людей Своей красотой!»

Об иконе Пресвятой Богородицы «Сладкое Лобзание», хранящейся в монастыре Филофей, Старец говорил, что она имеет технические несовершенства, потому что «ноги Христа на ней как клинья, однако, несмотря на это, она чудотворна и излучает великую Благодать и сладость! Может быть, это происходит потому, что Бог воздал иконописцу за его благоговение».

«К человеку благоговейному приходит Благодать Божия и красит его душу», — говорил Старец. Но с печалью он свидетельствовал о том, что сегодня люди невнимательны к благоговению. Он говорил: «Если человек не имеет благоговения, но с пренебрежением относится к Божественному, то его оставляет Божественная Благодать, над ним берет власть лукавый, и потом люди становятся бесноватыми. К человеку неблагоговейному Божественная Благодать даже не приближается. Она идет к тем, кто Ее чтит».

В пример неблагоговения Старец приводил жертву Каина, а также сыновей первосвященника Илия из Ветхого Завета. Их пренебрежение к Божественному разгневало Бога, и они были наказаны. Старец считал недостатком благоговения ставить иконы, церковные книги, антидор и вообще любую святыню на сиденье стасидии, а тем более на стул или кровать — кроме подушки.

Когда Старец давал людям в благословение иконки, он советовал класть их в нагрудный карман. Он рассказывал об одном паломнике, которому подарил крест с частичкой Животворящего Древа. У паломника вдруг искривилась шея, и Старец по Божественному просвещению понял, что это произошло по бесовскому воздействию, из-за того, что данную ему святыню этот человек положил в задний карман брюк. Если Старец видел, что люди невнимательно относятся к своей жизни [и совершают тяжелые грехи], он не советовал им носить на себе крест с частицей Животворящего Древа. Он рассказывал, что один человек стал бесноватым из-за того, что в тот день, когда причастился, плюнул в нечистое место, а еще одна женщина стала бесноваться из-за того, что вылила в унитаз святую воду. Еще он рассказывал об одном юноше, обручившемся с девушкой и после этого ходившем к колдуну. Колдун сказал ему помочиться на обручальные кольца. Юноша послушался колдуна и стал бесноватым, потому что обручальные кольца — это святыня. Старец приводил и другие примеры, желая показать, как некоторые, от отсутствия благоговения и внимания, были оставлены Божественной Благодатью и стали бесноватыми.

Старец считал неправильным, если Святых Отцов называли просто по имени: «Василий, Григорий…» Он говорил: «Даже про священника или монаха мы говорим “отец такой-то” и его самого называем “отец”. А называть так неблагоговейно Святых Отцов!..»

Старец не хотел, чтобы в жертву Богу приносился нечистый воск или парафин, любое масло, кроме оливкового, или же оливковое, но дурного качества. Он говорил: «В служение Богу надо приносить самое лучшее. А еще Ему надо приносить наши силы, нашу чистую молитву, а не усталость и зевание». Великим неблагоговением Старец считал совершение Божественной Литургии на заплесневевших просфорах, даже если плесени было совсем чуть-чуть. «Христос, — говорил он, — дает нам Свое Тело и Свою Кровь, а мы будем давать Ему заплесневелые просфоры?» Для того чтобы найти просфоры для Божественной Литургии, Старец мог пойти в монастырь, находящийся за несколько километров. Просфоры он брал за бока и старался не дотрагиваться до печати наверху просфоры.

Старец старался отблагодарить и сделать приятное Тому, Кого он любил. От своей великой любви он приносил Богу самое лучшее, что у него было. Он вел себя тонко, с духовной чуткостью и с благоговением. Этим он благоугодил Богу, Который щедро подавал ему Свою Благодать. 

 «Правду возлюби»

Согласно Священному Писанию, праведником называется тот, кто соблюдает все заповеди Божии и благоугождает Богу. То есть праведник — это святой. Праведность — отличительная черта всех угодивших Богу Святых.

Однако в современном греческом языке слово «праведный» (по-гречески «дикеос») означает «справедливый» — то есть тот, кто безукоризнен в своих отношениях с людьми. Именно этот смысл вкладывал в слово «дикеос» и Старец Паисий. Он разделял справедливость на справедливость человеческую, когда кто-то справедлив к своему ближнему и не обижает его, и на справедливость Божественную, когда человек сознательно и с благодарностью претерпевает несправедливости по отношению к себе. Согласно Старцу Паисию, «Божественная справедливость состоит в том, чтобы делать то, что доставляет покой твоему ближнему», то есть предпочитать жертвовать своей волей, своим покоем, тем, на что ты имеешь право — ради того чтобы доставить покой и помочь другому. «Духовная справедливость, — выразительно говорил Старец, — состоит в том, что человек чувствует чужое бремя своим. Чем больше человек духовно преуспел, тем меньше он дает себе прав. Предположим, что мы поднимаемся с кем-то в гору и у нас обоих рюкзаки за спиной. Человек духовный, желая помочь ближнему, берет себе и его рюкзак, но по чуткости, деликатности говорит, что с двумя рюкзаками ему легче сохранить равновесие на подъеме. Весь секрет в том, чтобы поставить себя на место другого, его понять. Поступая так, мы вступаем в родство со Христом».

Старец советовал: «Выбросьте вы эту человеческую логику и человеческую правду! Проникнитесь правдой Божественной. Некоторые, даже духовные люди, сочиняют новое евангелие — не такое, как старое — и хотят, чтобы христианин “не был дурачком”. Но как раз наоборот! Монах должен радоваться, когда к нему относятся несправедливо. У него нет “права” ни на что, потому что он идет вслед Онеправданного Христа. У человека мирского есть и неведение [духовных законов], есть и много прав. Если его оскорбит кто-то старший, он может подать на него в суд. А вот у монаха — как бы несправедливо к нему ни относились — никаких прав нет. У него нет прав, если его даже не просто оскорбят, но и уничижат. Бог попускает все эти оскорбления и уничижения для того, чтобы мы расплатились за какой-то из наших грехов или для того, чтобы мы отложили себе про запас [духовную] монету. Когда к нам несправедливо относятся, а мы пытаемся “докопаться до правды” и оправдать себя, то на нашем [духовном] банковском счету не остается никаких сбережений». Одновременно Старец верил, что человеку, сознательно претерпевающему несправедливости, уже в этой жизни Праведный Бог воздает духовными, а может быть, и не только духовными, но и материальными — в соответствии с состоянием человека — дарами.

В письме от 25 февраля 1971 года Старец писал: «Из одного случая я увидел великую, не имеющую границ, справедливость Божию. В монастырь поступила послушницей девушка. В миру она претерпела несправедливость, и всеми ее трудами воспользовались грешные люди. И вот, пробыв послушницей всего месяц, она достигла духовного созерцания и опытно переживала Божественные тайны».

Монаху, не сумевшему поладить с братом, с которым они трудились на послушании, Старец посоветовал: «Скажи ему: “Ты прав”. Но знаешь, сколькие вместе со своей правотой пошли в адскую муку? Ведь [человеческая] справедливость поступает с монахом несправедливо». Старец хотел сказать, что, пытаясь себя оправдать, монах получает духовный вред. Однако некоторым новоначальным монахам он советовал: «Если человек еще не достиг такого устроения, чтобы с радостью принимать несправедливости, будет очень хорошо, если во время недоразумений он даст свои объяснения».

Образно Старец говорил о несправедливости так: «Есть приюты и благотворительные учреждения для сирот, для больных, для стариков — для кого угодно. Вот только для несчастной несправедливости до сих пор не сделали никакого приюта. Каждый берет ее и перебрасывает на плечи своего ближнего, потому что все видят, как она тяжела и некрасива. И, однако, насколько сладка несправедливость! Она сладка, как ничто другое! Самые прекрасные мгновения в моей жизни были те, когда я претерпевал несправедливость. Тот, кто принимает несправедливость, принимает в свое сердце Онеправданного Христа. А вот ссоры и склоки происходят тогда, когда каждый присваивает себе справедливости больше, чем имеет на нее право. И только человек, имеющий многую любовь, подбирает несчастную, никому не нужную несправедливость, оставляя ее — себе, а справедливость — другим. Всю же несправедливость без остатка принял только Христос — когда ради нас на Своих плечах Он нес Крест на Голгофу».

Именно эту Божественную справедливость Старец сделал законом своей жизни. Он не только с радостью принимал несправедливость — у него хватало чуткости вести себя с теми, кто поступил с ним несправедливо, тонко, так, чтобы их не задеть и не ранить. Он считал этих людей своими благодетелями, молился за них и посылал им подарки. Он говорил: «Часто мы считаем, что с нами поступают несправедливо, но в сущности, если к нам относятся несправедливо, то нам оказывают благодеяние. Никто не может повредить нам несправедливым отношением, если мы сами не несправедливы к самим себе. К самим себе мы несправедливы тогда, когда не живем духовно. А духовно мы живем тогда, когда соблюдаем заповеди Божии».

Старец не довольствовался лишь тем, чтобы жить по законам Божественной правды, но был очень внимательным к тому, чтобы«не приобщатися чужим грехом»[181]. То есть он не принимал ничего противного Божественной правде. В то время когда он подвизался в монастыре Стомион, одна богатая женщина сдавала свой дом бедной семье. У бедняков не было денег, чтобы платить ей за дом, и тогда она хотела подать на них в суд, говоря, что деньги, которые у них отсудит, она отдаст в монастырь Стомион. Хотя монастырь и испытывал огромную нужду, отец Паисий отказался принять от нее какие бы то ни было деньги, говоря: «Ты взяла деньги из одной обители (то есть из бедной семьи) и хочешь отдать их в другую обитель? Нет, я таких денег не хочу».

Нанимая рабочих, Старец никогда заранее не договаривался с ними о плате, но неудовлетворенных никогда не было. Старец всегда давал им справедливую плату и что-то сверху — в благословение.

Старец настолько возлюбил Божественную справедливость, настолько последовательно жил по ее законам, что предпочитал претерпеть несправедливость и пойти ради нее в вечную муку, лишь бы никого не обидеть самому.

В письме от 4 апреля 1966 года он говорит о случившемся с ним сверхъестественном событии: «Одно время я просил Бога о том, чтобы пойти в адскую муку. Во-первых, потому что я недостоин видеть Его Всесвятой Лик, а во-вторых, для того, чтобы Он удостоил Своего Царства всех тех, кого я в своей жизни, как человек, огорчил, к кому отнесся несправедливо или осудил. И Благий Бог попустил мне испытать малую часть адских мучений. Это продолжалось неделю, и выдержать этого я не смог. Вспоминаю те дни, и меня охватывает дрожь. Поэтому человеку, который пойдет в адскую муку, лучше было бы не родиться».

Известно, как Старец молился, умоляя Бога о тех людях, по отношению к которым он в неведении совершил возможные несправедливости: «Боже мой, помилуй тех, кого я осуждал, и если я оказал другим милостыню, отдай ее тем, с кем я поступил несправедливо».

Но Старец был справедлив и в евангельском смысле этого слова — то есть он был праведен, поскольку с детского возраста с ревностью и бескомпромиссностью отдал себя соблюдению Божественных заповедей.

Правда, по законам которой он жил, была его покровом и ограждением в искушениях и опасностях. Это особенно проявилось тогда, когда он был солдатом и участвовал в опасных операциях. Тогда покров Божественной правды защищал его больше, чем древо Честного Креста, потому что«утверждает праведныя Господь»[182], Который всем«воздаст по правде»[183] Но, находясь под покровом правды Божией, Старец был неуязвим и для бесчисленных демонских нападений и искушений. Один человек видел диавола, который ходил по двору каливы Старца и бормотал себе под нос: «Неужели я его никогда не поймаю?»

Если мы не станем жить по законам Божественной правды, то преуспеяния в нашей духовной жизни не будет, а кроме этого, не будет услышана и наша молитва. «Ведь молятся столько людей и по столько часов! — говорил Старец. — Мир уже давно должен бы был измениться. Но, поскольку отсутствует и праведность, и справедливость, Бог эти молитвы не слышит. Тогда как молитвы одного единственного праведника достаточно для того, чтобы приклонить Бога на милость по отношению к целому народу»[184]. 

 Любочестие Старца

Согласно Старцу Паисию, любочестие — это «благоговейный дистиллянт[185] доброты, очищенная любовь смиренного человека. Сердце человека, имеющего любочестие, наполнено великой благодарностью Богу и ближним. И от духовной тонкости и чуткости такой человек старается воздать другим даже за самое маленькое добро, которое они ему делают». Любочестие — это то, что совершается сверх долга и обязанности, без просьбы со стороны кого-то, по несвоекорыстной любви.

Этой добродетелью отличались все действия Старца Паисия. Его любочестие проявлялось во всем: от простой помощи кому-то до пожертвования своей жизнью на войне, ради того чтобы не подвергались опасности или не были убиты другие. Впоследствии оно проявлялось и в жизни монашеской — с ее любочестными подвигами, превосходившими запас его сил. Если Старец видел любочестие в других, это приводило его в умиление. Он говорил: «Мы должны вести себя с любочестием. Любочестные дети со вниманием думают и заботятся о том, как облегчить участь своих родителей или их отблагодарить. А мы, монахи, должны знать, что доставляет радость нашему Старцу и делать это, не дожидаясь, пока он нас попросит. Имейте любочестие и не эксплуатируйте чужую доброту. На человека любочестного благословения сыплются, как из мешка, а ноющий ропотник рождает несчастье и горе. Сердце становится чистым не от стирального порошка, а от любочестия. Если мы уже закончили свое послушание, то не будем оставлять без помощи нашего собрата, который не успел закончить свое. Будем приносить себя в жертву. Одна женщина говорила: “Поскольку Христос вкусил горечь и поскольку сама я огорчала Его своими грехами, испытывать радость я не хочу”. И какую же она испытывала радость! Она просила других помолиться о том, чтобы она испытывала не радость, а боль за Христа. Какое любочестие! И чем больше она об этом просила, тем большая радость и веселье к ней приходили. Эта женщина вышла из пределов своего “я”».

Старец советовал: «Будем делать добро не с мыслью о выгоде и не законнически, но от любви к Богу. Если есть любовь к Богу, то я не только с легкостью выполняю свой долг, но и жертвую тем, на что имею право».

Будучи монахом, Старец не довольствовался исполнением одного лишь монашеского правила и служб суточного круга, успокаивая совесть тем, что исполнил свои духовные обязанности. Любочестие побуждало его вдаваться в большие подвиги, а для самого себя не оставлять ни сил, ни времени, ни покоя. О других он думал больше, чем о себе самом, и, желая помочь людям, приносил себя в жертву.

Итак, любочестие — отличавшая Старца добродетель. Когда он был мирянином — любочестие сделало его благодетелем других, когда он был солдатом — оно сделало его героем, когда стал монахом — сделало его Святым. 

 Доверие Божественному Промыслу

Имея великую веру в Бога и совершенное доверие Божественному Промыслу, Старец говорил: «Я на тысячу процентов уверен в том, что если сейчас я отдам кому-то вот этот свитер, то не успею я дойти до своей каливы, Бог пошлет мне другой. Но вначале, желая нас испытать[186], Бог попускает нам и немножко померзнуть, и заболеть. Вот здесь-то и необходимо внимание. Человек должен быть внимательным к себе, чтобы [не возроптать и] не сказать что-нибудь вроде: “Христе мой, ведь я же отдал этот свитер ради любви к Тебе! А Ты теперь оставляешь меня без свитера, чтобы я заболел?”»

Никогда — насколько бы трудными и зловещими ни казались обстоятельства — Старец не беспокоился и не отчаивался. Это относилось и к нему лично, и к проблемам окружающей среды, и к проблемам церковным, национальным и международным. Старец видел, что активность и господство лукавого и его слуг возрастают, однако одновременно он знал и во всеуслышание говорил, что «уздечку держит Другой». «Диавол пашет землю, — образно говорил Старец, — но только сеять в нее будет Христос». Старец верил, что «Бог не попускает произойти злу, если из него не выйдет добра или, по крайней мере, не будет положено препятствие еще какому-то злу — большему, чем то, которое Он попустил».

Надежда, которая«никогдаже постыждает», сопровождала Старца всю его жизнь, особенно в трудностях. Среди тьмы и тумана он говорил о ясном безоблачном небе. «Благодатью Божией все будет хорошо», — утешал он отчаявшиеся души. Человеку, переживавшему из-за происков врагов нашей Родины, Старец дал следующий, исполненный надежды ответ: «Даже если мне скажут, что на всей земле не осталось ни одного грека, я отчаиваться не стану. Бог может воскресить хоть одного грека, даже из мертвых. И если Он это сделает — то хватит и одного». Кроме этого, Старец верил, что «даже если на всей земле останется хотя бы один христианин, Христос все равно исполнит Свой Божественный план». В то время как другие говорили о страшных событиях, готовых постигнуть наш народ в будущем, и сеяли таким образом страх, Старец Паисий передавал другим оптимизм и надежду: он говорил о воскрешенной Элладе и о том, что Храм Святой Софии в Константинополе вновь будет нашим. «Ведь есть и Бог! Куда ты дел Бога?» — сказал он священнослужителю, который мрачно смотрел на будущее своей Родины.

Старец говорил: «Если бы я не имел доверия Богу, то не знаю, во что бы я превратился. Человек должен действовать лишь до определенного момента: потом начинает действовать Бог. Будем же иметь к Нему безусловное доверие». Это доверие для Старца не заключалось лишь в какой-то неопределенной надежде, нет, оно было осязаемой неизбежностью, о которой к тому же свидетельствовали бесчисленные примеры.

В своей жизни Старец много раз и разными способами испытал вмешательство Божие. Будучи солдатом, он подарил свое Евангелие одному из сослуживцев. После этого он стал просить у Бога послать ему Евангелие, чтобы он мог читать Слово Божие. На Рождество в их часть прислали двести посылок, и Евангелие оказалось только в той посылке, которая досталась Старцу.

Когда Старец жил в монастыре Стомион, то однажды он отдал свою майку нищему и сам остался в одном подряснике. Идя в Коницу по делам, он зашел на почту, где его ждала посылка, набитая майками. Старец верил в то, что «если ты даешь другим, то Бог дает тебе».

Когда он жил на Катунаках, его организм нуждался в чем-то сладком, а ничего сладкого у него в келье не было. Тогда к нему пришел посетитель, который принес смоквы и изюм со словами: «А это для тебя». И Старец возблагодарил Бога.

Однажды, идя по дороге, Старец увидел прекрасный большой гриб. «Слава Богу, — сказал он, — на обратном пути я его срежу и приготовлю себе на ужин». Возвращаясь обратно, он увидел, что половину гриба съело какое-то животное. Ничуть не расстраиваясь, он вновь возблагодарил Бога: «Слава Богу, значит, мне надо съесть не целый гриб, а половину». Он взял половину гриба. Когда утром следующего дня он вышел во двор своей кельи, то увидел, что вокруг выросло много грибов. И он снова возблагодарил Бога. «Слава Богу» за все: и за целый гриб, и за половинку, и за много.

Одно из духовных чад Старца рассказывает: «Придя в келью Честного Креста, чтобы встретиться со Старцем, я увидел, что Старец был обут в необычные тапочки: снизу кожаные, а сверху как будто вязанные из шерсти. Я таких тапочек раньше не видел. Я его спрашиваю: «Геронда, где ты раздобыл такие тапочки?» — «Забирай их», — говорит. «Геронда, — отвечаю, — зачем они мне? Я тебя так спросил, от любопытства». — «Нет, — говорит, — ты эти тапочки возьмешь, а мне принесут другие — новые». Ну раз он меня так уговаривал, я не мог отказаться и, помимо своей воли, забрал у него эти тапочки. Не успел я уйти, как пришел монах из Ставроникиты. Он притащил Старцу здоровенную посылку. Старец говорит: «А ну-ка, давай посмотрим, что нам прислала почта». Он открыл посылку, и мы увидели, что, помимо других вещей, там была пара новых тапочек. «Вот, — сказал он тогда, — видишь, как бывает».

Однажды к Старцу пришел дрожащий от холода паломник. «Брат ты мой, — говорит Старец, — что же тебе дать?» Поискав, Старец не нашел в келье никакой лишней одежды, и поэтому, сняв с себя свитер, отдал его этому человеку. Как только посетитель ушел, в дверь Старца снова постучали. Это был другой паломник, он принес Старцу небольшую посылку, в которой был только один свитер.

Старец рассказывал: «В каком-то году, по-моему, в 1971, я около пятнадцати дней болел. У меня была высокая температура, озноб. Разжечь печку я не мог. Я был один и не мог ни согреть себе чаю, ни выйти из каливы. Я думал, что умру, и даже укрылся схимой батюшки Тихона. И как только я это сделал, знаете, какую я почувствовал Благодать? Окруженный светом, я увидел себя во дворе кельи и увидел все другими глазами. Я видел птиц, рыб, планеты — видел весь мир. И все видимое мной не молчало, эти птицы, рыбы, планеты — все остальное говорило: «Все это Бог сотворил для тебя — для человека».

Я просил Бога о том, чтобы в мой смертный час я был один и только от этой мысли преисполнился радостью и весельем. Если тебя оставляют люди, если ты лишен утешения человеческого, это приносит тебе щедрое Божественное утешение».

Поэтому, когда Старец болел, к помощи врачей он не прибегал. Он вверял себя Промыслу Божию и с доверием и терпением говорил: «Когда я болею, мне никто не нужен — чтобы меня утешал Бог».

И как он мог не доверять Богу после стольких и стольких проявлений Божественного Промысла, который заботился о нем«якоже доилица греет свое чадо»[187]. Бог промышлял о нем, как о Своем достойном и избранном чаде. Он заботился о Старце или через людей, или сверхъестественным образом. Он подавал ему все: от самого малого до самого насущного, при том, что Старец обычно не просил Его об этом. Поэтому Старец говорил: «Насколько же надежно, уверенно чувствует себя ребенок в материнских объятиях! Но еще более надежно и уверенно чувствует себя верующий человек в объятиях Бога! Я сейчас переживаю радость ребенка в материнских объятиях. Объятия Божии подобны Раю. Прекращается молитва, прекращается и все остальное. Когда ты в Его объятиях, ты живешь в Раю».

Старец Паисий был тем благословенным человеком, который«надеется на Господа, и бе Господь упование его»[188]. 

 Ангел мира

Старец говорил: «Мир[189] — это дух Бога, тогда как противоположное миру (то есть смущение, волнение) происходит от диавола». И действительно, «мир души свидетельствует о том, что Бог всегда присутствует возле нас, и о том, что Он в нас обитает»[190]. «Человек, лишенный мира, лишен Божественной Благодати»[191], — пишет святой Нектарий Эгинский. Мир есть плод Благодати. Он обитает в сердцах смиренных и чистых.

Такой мир стяжал Старец Паисий. Это было внутреннее благодатное состояние, которое он считал превосходящим молитву. Он стяжал этот мир, прежде всего, совлекшись страстей, но, главным образом, установив связь с Начальником мира(4) посредством непрестанной молитвы. Этот мирный дух разливался вокруг Старца и передавался тем, кто был рядом с ним. Этот дух ощущался в его речи, в его движениях, в его исполненном тихой радостью, но одновременно огненном взоре, в его рукоделии, в том, как он принимал и провожал людей, а особенно — в его молитве. Тот, кто находился рядом со Старцем, дышал каким-то иным воздухом.

Старец был очень внимательным к тому, чтобы не попасть под влияние «беспокойного мирского духа, который сделал мир подобным сумасшедшему дому». Он усердно старался хранить свое мирное состояние. Часы он всегда специально ставил немного вперед. Когда он шел в гости, то выходил раньше, чтобы избежать спешки, смущения, которые потом отрицательно влияли бы на его молитву. Старец хотел, чтобы наша молитва была мирной, прежде всего, в храме. Видя во время богослужения бесчинство, влекущее за собой смущение, он с рассуждением вмешивался и помогал восстановить порядок.

Людям Старец говорил так: «Мир во всем мире наступит тогда, когда мир будет у нас внутри. Различные борющиеся за мир организации здесь помочь не могут».

Старец подчеркивал, что мир внутренний приобретается главным образом через покаяние и соблюдение «доброго чина»[192]. Он говорил: «Настоящий мир приходит тогда, когда человек внутренне приведет себя в порядок и будет внимательным, чтобы не давать диаволу прав над собой, потому что лукавый старается отнять у него мир внезапными нападениями».

Один молодой монах спросил Старца, что ему делать, если он не успевает вовремя закончить свой монашеский канон и из-за этого смущается и волнуется. Старец ответил: «Помолись немного по четкам о самом себе, немного о живых и немного об усопших — помолись в мире, без спешки. Потом, когда у тебя будет время, восполни то, что не успел».

Старец подчеркивал, что внутренний мир помогает в аскезе: «Когда наш духовный организм имеет в себе мир Божий — ему не нужны витамины. Когда мира нет, то, сколько бы витаминов, сколько бы пищи человек ни употреблял, — на пользу ему это не идет. Поэтому в аскезе очень помогает внутреннее мирное состояние. Это внутреннее мирное состояние и питало Святых. Несчастные мирские люди питаются мясом, а сил у них все равно нет: у них дрожат ноги, поститься они не могут, а все потому, что они живут с душевной тревогой и волнением и внутри у них без остановки вырабатывается желчь и желудочный сок. Когда человек упорядочит себя внутренне, его будет питать даже небольшое количество пищи».

Однажды Старца спросили: «Почему некоторые люди теряют внутренний мир из-за пустяков?» Старец ответил: «Таким людям недостает бодрствования над собой. Надо бодрствовать, потому что тангалашка любит нападать неожиданно. Кроме того, мир, который теряется из-за пустяков, — не настоящий мир. Человек думает, что теряет мир, а на самом деле просто к тому беспокойству, которое у него было, прибавилось еще одно беспокойство. Человек, имеющий настоящий мир, всему находит оправдание».

Подчеркивая особое значение мира в монашеской жизни, Старец говорил: «Монахам нет оправдания, если они не имеют кротости, потому что они ни за кого не несут ответственности. Они должны быть внимательны только к самим себе. Когда их внутренний человек в порядке, тогда они будут иметь и кротость и смогут [мирно] перенести любое жесткое слово. Когда наш внутренний человек пребывает в добром устроении и находится в трезвении, то — даже если нас с головы до ног осыпят ругательствами — нас это нисколько не огорчит».

И вот, взыскуя этот многовожделенный мир, или, лучше сказать, взыскуя Самого Бога мира, измученные волнениями люди прибегали к Старцу Паисию. Старец был маленьким, тихим озерцом, которое не волновали мирские бури. Выполняя свое старческое служение, он нес ответственность за других и иногда, побуждаемый этой ответственностью, был вынужден обличить кого-то или что-то, был вынужден разгневаться «гневом праведнейшим». Но и в этих случаях его мир оставался при нем, потому что он вел себя так не по пристрастию, а бесстрастно — побуждаемый ревностью по Богу и любовью к сбившемуся с пути человеку, за которого Старец страдал больше, чем тот сам за себя. Хотя Старец был вынужден углубляться во многие проблемы и вопросы, Бог хранил его сердце, и мир — «превосходящий всяк ум» —его не оставлял. Рядом со Старцем умиротворялись люди и становились мирными дикие звери.

Однажды в «Панагуду» пришел очень взволнованный, встревоженный юноша. Он был в отчаянии и в руке держал веревку. «Или, Геронда, ты мне поможешь, — сказал он Старцу, — или я повешусь прямо на твоих глазах». Старец взял юношу за руку и отвел его в архондарик. Там они поговорили и вскоре вышли во двор. Юноша ушел от Старца радостным, уже без веревки, исполненным мира и надежды.

Старец Паисий был не просто мирным человеком — он был миротворцем. Он примирял детей с родителями, примирял уже готовых развестись мужей и жен, примирял начальников с подчиненными… Говоря кратко, каждую приближавшуюся к нему душу он примирял с Богом и с людьми, примирив ее прежде всего с самою собой. 

 Светильник рассуждения

Рассуждение Старца было Божиим даром и великим благословением для него самого, для тех, кто обращался к нему за советом, и для всей Церкви.

Еще будучи мирянином, Старец отличался естественным рассуждением. Он действовал «с советом и разумом».

Кроме этого, Старец глубоко, знал«естество сущих». Его замечания и объяснения, связанные с животными и растениями, удивляют даже специалистов. Старец прекрасно знал человеческий организм, знал, как он действует и от чего заболевает, он давал людям практические советы, касающиеся их здоровья, — от просто полезных до спасительных, при том, что никаких медицинских книг он не читал. Однако еще глубже он знал человеческую душу. Он был ее глубоким аналитиком, превосходным психологом и психиатром[193] — в святоотеческом смысле этих слов. От его рассудительности не укрывался характер человека, его духовное состояние, его трудности — и он подавал ему именно ту помощь, которая была нужна.

Старец использовал свой богатый и редкий духовный опыт, помогая людям, переживавшим непонятное для них состояние, различить, что с ними происходит: что-то благодатное или демоническое. Человек, пробовавший вино, может легко отличить его от уксуса, пусть они и похожи по цвету. Старец говорил: «От того небольшого опыта, который у меня есть, я вижу новоначального и понимаю, в каком состоянии он находится, понимаю его развитие, то, насколько он преуспеет. Я понимаю это от опыта: просвещение Божие — явление иного порядка».

В духовной жизни существует знание, которое происходит от научения. Выше этого знания стоит опыт. Однако драгоценнее всего — Благодать, подаваемый Богом дар рассуждения.

Сочетая опыт и Божественный дар рассуждения, Старец Паисий явился«светильником рассуждения», который освещал все темное и трудноразличимое. Старец особенно почитал пророка Даниила. Он благоговел перед ним, восхищался его смирением, но одновременно и его великим рассуждением. Ему особенно нравилось читать книгу пророка Даниила. Видя в ком-то благодатный дар рассуждения, Старец подчеркивал это, говоря: «Такой-то Старец — рассудителен» или «один рассудительный Старец сказал».

К Старцу, желая получить его совет, прибегали люди разного общественного положения и возраста. Многие приезжали издалека, чтобы услышать из его уст «да» или «нет» — в мучающей их дилемме. Другие, находясь в безвыходном положении или имея очень большие трудности, просили у Старца помощи. Один-единственный совет рассудительного Старца просвещал этих людей, облегчал их боль и часто изменял все течение их жизни.

Однажды Старца посетил благоговейный и милостивый человек, имевший фабрику. Желая помочь своим работникам, он платил им зарплату большую, чем хозяева других фабрик той же отрасли, и они стали строить ему козни, потому что их рабочие переходили к нему. Старец посоветовал этому человеку: «Плати каждому из своих работников обычную зарплату, а уже помимо зарплаты давай им в благословение сколько хочешь, но при этом говори: “Это тебе на обучение ребенка”, “это тебе на замужество дочери” и тому подобное». Этот человек ушел от Старца радостным и успокоенным.

Добродетельный духовник, живший в миру, столкнулся со следующим искушением: одна женщина настаивала, чтобы он вступил с ней в плотскую связь. Она предупредила его, что, если он станет отказываться, она повесится. Духовник, будучи человеком нравственно безукоризненным и боящимся Бога, пытался говорить с ней как с человеком разумным, но, увидев, что переубедить ее невозможно и, желая выиграть время, сказал, что подумает над ее предложением. Сразу же он поехал на Святую Гору к Старцу Паисию. Этот священник боялся, что, не желая того, он станет причиной самоубийства. Старец сказал ему: «Скажи ей, чтобы шла и вешалась. Она уже тем, что задумала такое дело, духовно повесилась». Старец рассудительно понял, что эта женщина не наложит на себя рук, но лишь угрожает священнику, желая склонить его к своей похоти. Когда, вернувшись в свой город, духовник передал ей слова Старца, она ушла униженная и, конечно же, вешаться не стала.

Старец занимал определенную позицию и ответственно, недвусмысленно выражал свое четкое мнение не только по вопросам, касавшимся того или иного человека, но и по проблемам общецерковным и национальным. Правоту его взглядов подтверждало дальнейшее развитие событий в Церкви и в государстве.

Благодать Божия посвятила Старца в Божественные тайны, он стяжал«ум Христов». Он постигал, как действует Бог, желая спасти каждого человека. Он был способен изъяснить духовные законы и разложить их на составляющие.

У Старца был Ветхий Завет в пяти томах на древнегреческом языке с параллельным парафразом на новогреческий. Эти книги Старец читал постоянно. Красным карандашом он подчеркивал некоторые места в новогреческом тексте. На полях он комментировал какое-то место или давал библейским событиям духовные объяснения. Тонкие и рассудительные замечания Старца свидетельствуют о просвещении и рассуждении, которые даровал ему Бог.

Некоторым людям, еще до того, как они рассказывали ему о своем состоянии, он говорил: «Это искушение произошло с тобой по такой-то причине» или «Бог даровал тебе это благословение вот из-за чего…».

Один человек спросил Старца, почему постоянно болеет его ребенок. Старец ответил: «Прекрати работать по воскресеньям и праздничным церковным дням — и болеть он перестанет». Этот человек послушался Старца — и, действительно, его ребенок стал здоров.

Однажды Старец оказался в гостях в знакомой семье в Афинах. Находившийся там человек попросил его помолиться, чтобы у него родился ребенок. Но еще кто-то, присутствовавший при разговоре, перебил его и сказал: «Знаешь, почему Бог не дал тебе ребенка? Потому что ты просил Его об этом без веры!..» Старец промолчал. Однако, провидя то, что вскоре должно было случиться, он с горечью подумал: «Ох, да ведь теперь умрет ребенок у него самого!» И действительно, вернувшись на Святую Гору, он в скором времени получил письмо с печальной новостью.

Слово Божие говорит: «От зрака познан будет муж»[194]. Но человек, подобно Старцу Паисию, имеющий благодатный дар рассуждения, познает вещи духовно. Он видит то, что находится за внешними формами и явлениями, которые часто обманчивы. Духовный «рентгеновский аппарат» Старца Паисия давал точную картину внутреннего мира и состояния каждого человека.

Старец говорил: «Тот, кто духовно преуспел, может понять человека по его внешнему виду, по глазам. Он получает извещение о том, в каком состоянии человек находится. Иногда опыт может его подвести — максимум процентов на двадцать — когда, увидев, например, что человек задумчив, может показаться, что у него проблемы, тогда как эта задумчивость может быть кратковременной. Однако, если речь идет о серьезном вопросе, в котором ближнему нужно помочь, тогда человека, духовно преуспевшего, извещает Бог, и он, еще не встретившись с кем-то, уже знает его лицо, его отличительные черты, его возраст, его затруднения. Однако здесь необходим смиренный помысел».

Как-то раз на Святую Гору приехал известный священник. Он посещал разные монастыри, игумены собирали на встречу с ним всю братию, его слушали со вниманием и почитали как святого. Однако, когда этот священник пришел к Старцу Паисию, тот, задав ему всего два вопроса, окончательно уверился в том, о чем раньше его известила Божественная Благодать. Он различил в этом священнике как простоту с благоговением, так и прельщенность с наивностью.

Кто-то хвалил при Старце одного церковного деятеля за его административные дарования и общественную активность. Старец внимательно и молча слушал. Когда собеседник закончил, Старец подвел итог сказанному такими словами: «Он похож на ореховое дерево. Ореховое дерево дает хорошую древесину, оно идет на мебель, но горе человеку, если он забудется и уснет в тени орехового дерева. Такой человек просыпается больным». Старец хотел подчеркнуть, что вместе с добродетелями в человеке, о котором шла речь, присутствовали и душетленные страсти. О другом человеке, который без рассуждения вел везде правильные разговоры, Старец сказал: «Он швыряет другим золотые венцы с бриллиантами, но несдобровать тому, кому он с размаху попадет таким венцом по голове».

Старец обладал дарованием по малозначащему и незаметному для многих признаку понимать, как разовьется состояние не только отдельного человека, но даже монашеского братства или монастыря. Он говорил: «Вы обращаете внимание на большую, но безопасную царапину, и не замечаете маленького прыщика, который разовьется в опасную опухоль».

Очень давно, в конце шестидесятых годов, Старец посетил келью одного святогорского монаха. На дверном косяке он увидел электрический звонок. Казалось бы, мелочь — для многих не имеющая никакого значения. Однако рассудительный Старец лишь печально покачал головой. И действительно, прошли годы, и этот монах превратил свою келью в роскошную мирскую виллу. «А у него, — сказал тогда Старец Паисий, — этот червячок мирского духа сидел внутри уже тогда, когда он только провел себе электрический звонок».

Об одном монахе из мира, приехавшем на Святую Гору и привезшем с собой много вещей, Старец сказал: «Ну что же, когда поедет обратно, все с собой и заберет». И действительно, прошло несколько месяцев, и этот человек вернулся в мир, забрав с собой обратно и привезенные вещи.

Говоря о проступке одного святогорского монаха, Старец сказал: «Э, что теперь от него ждать? Он вернется в мир и сбросит с себя монашеские одежды». К несчастью, так и произошло.

Старец знал о том, что происходит на Святой Афонской Горе, как знают об этом немногие, и, кроме этого, он предвидел, как будут развиваться события на Афоне в будущем. Ему было больно за удел Пресвятой Богородицы. Он молился, он говорил и советовал, но к словам его прислушивались очень редко. С рассуждением он не давал впутать и затащить себя в ловушки мирских действий, предпринимаемых якобы на благо Святой Горы. Так, когда антипросоп одного из монастырей хотел предпринять такое мирское действие, которое он считал правильным, и пришел к Старцу Паисию, чтобы взять на это его благословение, Старец не стал его принимать. Впоследствии он без обиняков объяснил, чего именно хотел этот антипросоп и то, какие губительные последствия для Святой Горы и для всей Церкви будет иметь его внешне доброе и безобидное действие.

Многим Старец открывал, в чем была воля Божия. Когда она не была ему открыта, он без спешки исследовал вопрос со всех сторон, или, как он выражался, «мучил свой помысел».

В случае, когда Старец желал получить от Бога извещение по какому-то вопросу, он на несколько дней запирался у себя в келье, проводя время в посте, поклонах и молитве — до тех пор, пока не получал от Бога ответ. Тогда, подобно пророкам, он мог сказать:«Тако глаголет Господь». Он знал волю Божию уже напрямую от Самого Бога. То, что ранее было различимо с трудом и находилось во тьме, становилось светлым и ясным.

Старец не хотел, чтобы мы «просили извещения у Бога, если есть возможность посоветоваться с человеком. Бог хочет, чтобы мы поступали так от смирения. Только в том случае, если ты не можешь найти человека, чтобы спросить у него совета и получить извещение, Сам Бог становится твоим Старцем. Он просвещает и извещает тебя. К примеру, ты не можешь найти человека, чтобы он изъяснил тебе какое-то место из Священного Писания. В этом случае тебя просвещает и извещает Сам Бог». Старец советовал, чтобы мы имели рассуждение во всем.

Об аскезе Старец говорил так: «Новоначальный ставит опыты на себе самом, тогда как опытный подвижник подобен хозяину бакалейной лавки, который легонько ударяет пальцем по чашке весов и понимает, сколько на эту чашку надо прибавить или сколько с нее убрать».

Старец говорил, что особенным рассуждением должны отличаться духовники, когда они используют «Пидалион». Одному из них Старец советовал: «Тут каноны такие строгие, а их все равно нарушают! А представь, что бы было, если бы они были мягкими! Тогда люди жили бы совсем расхлябанно. Необходимо рассуждение, потому что, используя каноны, можно совершать преступления. Применяй к самому себе акривию[195], чтобы быть в состоянии применять икономию к другим. В икономии[196] есть и благословение ».

«Любая милостыня, которую мы оказываем, должна совершаться с рассуждением, как говорит Господь в Евангелии:“Всяка жертва солию осолится”[197]. Соль — это рассуждение», — говорил Старец. Однако одновременно он советовал давать милостыню любому, кто просит у нас помощи, даже если он — человек богатый.

Старец говорил, что даже в наших суждениях о других «когда мы включаем о ком-то в работу добрый помысел и видим всех людей святыми — необходимо рассуждение. Ведь если тот, кого мы называем святым, делает что-то нехорошее, кто-то может сказать: “Ну, раз так ведет себя этот святой человек, значит, это хорошо”. Надо различать, где золото, а где медь. И золото от золота тоже различать должно: надо понимать, сколько в нем карат. Ведь золото бывает разным: от девяти до двадцати четырех карат».

Однажды Старца спросили: «Геронда, когда я вижу в человеке какую-то страсть, что мне делать? Стараться с помощью доброго помысла видеть эту страсть как добродетель, чтобы не осуждать человека?» Старец ответил: «Нет, надо видеть страсть страстью. Но при этом надо говорить, что я — грешник больший, чем он, потому что он не получил помощи. Если бы он получил помощь, то совершал бы чудеса».

Посредством своего тонкого рассуждения Старец давал всему правильную оценку. Он справедливо судил о происходящем, однако в осуждение при этом не впадал. Он ставил себя ниже самого последнего грешника. Он глубоко верил в это и доказывал это, истолковывая евангельскую притчу о талантах.

Из своего опыта Старец говорил: «Как я понял, есть четыре категории людей: здоровые, болезненные, больные с доброкачественными и больные со злокачественными опухолями. Последний случай — неисцелим. В двух предыдущих врачебная помощь должна оказываться с рассуждением и только в том случае, если лекарство попросят сами больные».

К душе каждого человека Старец относился с рассуждением, избегая крайностей и односторонностей. Он давал каждому человеку то лекарство, в котором нуждался именно он. Разным людям, имевшим одну и ту же проблему, он подсказывал различные выходы. Он не подминал под себя проблемы всех людей нерассудительно и грубо — подобно дорожному катку. Одному человеку он говорил: «То, что я тебе говорю, я говорю именно для тебя. И даже если ты передашь мои слова другому, ему это не поможет, а скорее, повредит. Поэтому будь внимателен». Главным образом, по этой причине Старец не хотел, чтобы его слова записывали на магнитофон. Он видел расположение, вместимость, «запас прочности» своего собеседника и разговаривал с ним в соответствии с этим. Его слова, действия и позиция были ясными и взвешенными. Часто он понимал, что то или иное из его действий может вызвать отрицательную реакцию. Однажды, желая высказаться по одному вопросу, он какое-то время хранил молчание, видя, что в данный момент его слова будут использованы во вред и принесут еще большее зло.

Следуя советам Старца, люди чувствовали себя надежно и в безопасности. Известные духовники, опытные подвижники и епископы вручали рассуждению Старца ход своей духовной жизни. Они приходили к нему, чтобы «получить извещение». Он был опытным капитаном, спасавшим человеческие души от волн и подводных рифов настоящей жизни. Посредством своего богопросвещенного рассуждения он привел ко спасению многие души. 

 Безмолвия рачитель

Вся жизнь Старца Паисия отличалась непрекращающимися попытками бегства в пустыню. Можно сказать, что он родился с неизбывным желанием безмолвия. Это желание осталось в нем до конца жизни. С детского возраста он любил уединяться, взыскуя безмолвие. Часто он поднимался на гору, где проводил время в пещерах, или вскарабкивался на скалы. Подражая Господу, он«бе отходя в пустыню и моляся»[198]. Вначале Старец избрал для себя жизнь безмолвническую. Однако, по Промыслу Божию, он несколько лет не мог осуществить это желание. Но все препятствия, которые возникали на пути к безмолвию, не только не преуменьшали его желания — напротив, разжигали его еще больше. Годы подвигов Старца в общежительном и идиоритмичном монастырях на Святой Горе, а затем в монастыре Стомион в действительности были подготовкой к безмолвнической жизни.

Приехав на Синай, он возрадовался безмолвию, насладился его плодами и духовно обогатился. Он жил ангельской жизнью, подобно бесплотным, подлаживая свою жизнь к святой пустыне и чувствуя утешение, которое она ему дарила. Он переживал Божественные Тайны и высокие состояния и имел непрестанную Иисусову молитву.

В одном из писем, отправленных из Иверского скита (от 8 мая 1966 года), он так объясняет свое нежелание писать и получать письма: «Я не только прекратил писать письма, но и избегаю любой встречи с людьми. Чем дальше я убегу от мирских проблем, тем больше смогу помочь миру в его проблемах, потому что в этом случае мое старание помочь не будет старанием человеческим, но сам Благий Бог будет разрешать проблемы людей, при этом оставляя свободной их волю».

Когда Старец жил в келье Честного Креста, приходивших к нему паломников становилось все больше и больше. Желая оградить свое безмолвие, он принял определенные меры: огородил участок забором и вновь прекратил переписку. В письме от 9 декабря 1970 года он пишет: «Ведь я же монах-исихаст, и, если я буду заниматься перепиской, моя жизнь не будет иметь смысла. Смысл она будет иметь тогда, когда я буду постоянно помнить [о человеческой боли] и молиться за мир. Сейчас зима, и необходимого безмолвия мне хватает. А вот летом больше всего мне мешают безмолвствовать студенты, которые приезжают сюда, чтобы со мной встретиться».

Великая любовь Старца не позволяла ему самому жить в высокой области Фаворского Света и при этом быть безразличным к страдающему человеку. Однако, для того чтобы выйти из этого Фаворского состояния и говорить с людьми, Старец прилагал великое усилие. Немногие понимали жертву, на которую он шел, оставляя свое возлюбленное безмолвие и погружаясь в проблемы людей. Это было его пожизненным подвигом: жить в безмолвии и помогать людям.

Богопросвещенный рассудительный Старец превосходно объединял безмолвие со служением человеку. В нем счастливо сочетались безмолвник и духовный руководитель. Он был похож на тех древних воинов, которые держали меч и в правой, и в левой руке и поэтому назывались«обоюдодесничники». Старец наилучшим образом пользовался безмолвием, а когда обстоятельства и воля Божия поставляли его среди людей, он открывал свои духовные житницы и, как добрый житораздаятель, как новый прекрасный Иосиф, питал жаждущий народ Божий тем хлебом, который пожал в пустыне.

Старцу удавалась безмолвническая жизнь, несмотря на то что его посещали многие. Бывали случаи, когда он буквально задыхался от приходивших к нему людей. Однако его безмолвнический устав и распорядок дня, его опыт и великое рассуждение позволяли ему найти время на все и на всех. Так и сам он получал духовную пользу и духовно помогал людям.

Он говорил: «Я могу разговаривать с людьми, могу находиться рядом с ними, однако наступает время, когда я хочу быть один». Его глубокий внутренний человек был по своей природе исихастом. он добавлял: «Если человек не имеет возможности уйти в пустыню, ему надо постараться создать предпосылки для безмолвия в том месте, где он живет. Если мы заботимся о том, чтобы отсечь наши страсти, то и здесь, где мы живем сейчас, для нас будет пустыня. Я бы тоже хотел сейчас[199] жить на вершине Афона вместе с “невидимыми старцами”[200], но разве я смогу жить вместе с ними? “Дух убо бодр, плоть же немощна”[201]. Я хочу быть один всю ночь и три часа днем, мне необходимо совершенное уединение. Я чувствую это необходимостью».

Целые дни напролет Старец отдавал свои силы людям, утешая их, но он стремился к безмолвию хотя бы в ночные часы. «Когда я оставляю на ночь у себя в келье посетителя, — говорил он, — я не ощущаю безмолвия так, когда я один».

Летом Старец каждый день на несколько часов уходил в лес. Он очистил от кустов и деревьев несколько мест для молитвы и каждое лето из листьев папоротника делал себе небольшой шалашик. Там он читал Псалтирь, молился по четкам и потом возвращался к себе в келью, где его уже ждали люди.

Возможно, кто-то подумает: «Что за исихаст был Старец Паисий, когда он целыми днями напролет беседовал с людьми?» Однако, как говорит авва Пимен, «иной человек… с утра до вечера говорит и, между тем, соблюдает молчание; потому что он ничего не говорит без пользы»[202].

Находясь в безмолвии, Старец служил Богу, а беседуя с людьми, приводил их к Нему. Однако, будучи другом и рачителем безмолвия, он всегда скучал по пустыне. Поэтому в последние годы жизни он неоднократно пытался на время удалиться в пустынное место, однако всегда встречал на своем пути препятствия. Когда он в последний раз посетил Синай, то хотел остаться там на безмолвие, однако у него это не получилось. То же самое произошло и на Святой Земле. Старец думал и о Метеорах[203], и о других пустынных местах, но везде встречал препятствия. Под конец он стал просить Бога удостоить его пожить в пустыне хотя бы два-три года перед тем, как Он возьмет его из сей жизни. Вместе с одним-двумя монахами Старец попытался удалиться в одну из внутренних афонских пустынь, но все его старания оказались тщетны. Воля Божия была в том, чтобы он оставался в своей каливе и помогал людям. Об этом его ясно два раза известил Сам Бог.

Итак, извещение принимать людей Старец получил свыше. Кроме этого, ухудшилось состояние его здоровья. Теперь он уже не мог, как свободная птица, летать по далеким пустыням. Он довольствовался жизнью, полной самоограничений, в своей каливе и был подобен“птице, особящейся на зде” и“горлице любопустынной”.

В своей каливе Старец жил как в глубокой пустыне, потому что его сердце опустело от страстей и он стяжал безмолвие ума. Он дошел до такого состояния, что мог одновременно находиться со множеством людей и быть один. Ему удалось осуществить в своей жизни заповедь любимого им святого Исаака Сирина: «Будь друг со всеми людьми и при этом оставайся один в своем помышлении»[204]. Старец пребывал «неподвижен сердцем, общаясь по внешнему человеку с людьми, а по внутреннему — с Богом»[205]. Уже очень рано он научился слышать или не слышать, видеть или не видеть — тогда, когда хотел этого сам.

Зимой 1959 года в монастыре Стомион его посетил один солдат. Он застал Старца больным, лежащим в кровати, и сказал ему: «Отче, Вы болеете, а тут еще и дети не дают Вам покоя».

— Какие дети?.. — спросил Старец. — А… правда! Сейчас услышал!.. Я и не заметил, что они пришли.

Солдат понял, что погруженный в молитву Старец не слышал крики игравших в монастырском дворе детей, которые будоражили всю округу.

Когда Старец искал пустынное место вне Святой Горы, ему показали хорошую пещеру в безмолвном месте. Но человек, который привел его туда, сказал, что недалеко от пещеры проходит автомобильная дорога и слышится шум проезжающих машин. «Этот шум меня не беспокоит, — ответил Старец. — Я могу, когда хочу, его слышать, а когда не хочу — не слышать; могу видеть машины, а могу их не видеть. Хуже шум другой: когда хотят меня впутать в разные проблемы».

Однако Старец говорил, что вначале «безмолвие в удалении от мира очень быстро приносит душе внутреннее безмолвие при помощи подвижничества и непрестанной молитвы, и тогда человек уже не беспокоится внешним беспокойством»[206].

Основываясь на своем безмолвническом опыте, Старец говорил: «Безмолвие само по себе — это уже молитва». Об одном, находящемся в миру исихастирии Старец говорил, что живущие там монахи преуспевают, потому что они любят безмолвие и время от времени, ни на что не отвлекаясь, живут в маленьких каливках. И действительно, согласно святому Исааку Сирину, «безмолвие есть край совершенства»[207] и «честное дело безмолвия становится пристанищем Таинств»[208].

Безмолвие есть благое состояние, однако, пребывая в нем, необходимо подвизаться, совершать дела безмолвия. Старец выразительно говорил: «Чем поможет мне безмолвие, если, пребывая в нем, я имею радиоприемник? Для того чтобы пустыннику помогла пустыня, он должен или уже быть хорошим [монахом], или стать им. Подобно тому как сладкие плоды, произрастая в безводных местах, становятся слаще, чем выросшие в местах влажных, а плоды горькие в местах безводных становятся горче, так и хороший монах в пустыне станет лучше, тогда как монах страстный станет более страстным. Некоторые монахи хотят жить в безмолвии. Они находят безмолвную келью и потом впадают в совершенное нерадение и равнодушие. Все их духовное делание заключается в том, что они иногда сядут и почитают какую-нибудь книжку».

Старец рассказывал и следующий случай: «Давно, когда Ватопедский монастырь был еще идиоритмичным, двое его насельников договорились уйти в пустыню. Они купили себе келью. Один из них был подвижником. Каждую ночь он совершал бдения. А другой в это время спал и раздражался из-за того, что подвижник беспокоит его своим шумом. Он ему даже говорил: «Что ты там делаешь всю ночь и не можешь успокоиться? Нет, видно до тебя не доходит смысл того, что написано в Псалтири: “И в нощи пред тобою”. Ты ведь “и в нощи предо мною”, то есть ты даже ночью не даешь мне покоя!” Из этого видно, что в действительности один из братьев ушел в пустыню ради высшей духовной жизни, тогда как другой — для высшей плотской жизни, для комфорта».

Старец подчеркивал: «Те, кто живет в безмолвии, — извлекают ли они пользу из своего молчания, безмолвия, или же сидят и собеседуют со своими помыслами? Если они собеседуют с помыслами, то они болтуны большие, чем болтуны в миру. Потому что мирскому болтуну делают замечания, его ругают, и постепенно он исправляется, тогда как они, пребывая в пустыне и празднословя со своими помыслами, имеют при этом ложное мнение, что они исихасты и таким образом причиняют себе немалое зло. Для того чтобы быть исихастом, надо иметь умную молитву».

И действительно, цель безмолвия есть молитва. «Собирательным делом безмолвия, — говорит святой авва Исаак Сирин, — является пребывание в молитве»[209].

Старец Паисий был убежден, что для того, чтобы человек шел подвизаться в пустыню, необходимы определенные предпосылки. Или он должен идти к подвизающему в пустыне старцу, или, перед тем как идти в пустыню, достаточное время прожить в послушании в общежительном монастыре. Старец говорил: «Если молодой монах уходит в пустыню, чтобы жить там одному, по своей воле и без наблюдения Старца, то — если он даже и не станет бесноватым — преуспеть не преуспеет». Одного молодого монаха, пришедшего к Старцу за благословением уйти в пустыню, он отговорил от этого со словами: «Сейчас жить один в безмолвии ты не сможешь».

Святогорскому монаху, который жил в келье один и буквально погибал от бесполезных попечений и не находил ни в чем духовного утешения и покоя, Старец посоветовал: «Возьми “Добротолюбие” и четки и пойди во-о-он туда, видишь: под каштаны».

На вопрос, возможно ли сегодня монаху жить в безмолвии на Святой Афонской Горе, Старец ответил: «Возможно — если монах живет в безвестности и не вступает в близкие отношения с мирскими людьми».

Старец помог монахам, имевшим предпосылки для безмолвнической жизни. Благодаря ему были заселены многие афонские кельи, в которых возникли очаги безмолвнической жизни.

Этим безмолвническим духом дышал Старец Паисий, его он передавал другим. Он возлагал на исихазм — безмолвническую жизнь — великие ожидания и многие упования. Он верил в то, что «из безмолвнической, исихастской жизни придет и возрождение Церкви»[210]. 

Трезвение

Даже просто говорить о Старце Паисии нелегко, то описывать его внутреннее делание — почти невозможно.«Глубоко сердце паче всех, и человек есть, и кто познает его?»[211] В этой главе мы совсем чуть-чуть коснемся трезвения — то есть внимания, бодрствования — Старца Паисия.

Старец был трезвенным делателем, еще живя в миру. Он был внимателен в выборе того, с кем общаться, в отношении помыслов и чувств. Каждый день он подвергал себя самоконтролю. Он положил себе правилом не смотреть в лицо женщинам. Одна родственница стала жаловаться его матери на то, что он не ответил на ее приветствие. Это произошло потому, что Старец не заметил эту женщину — его помысел и взор были устремлены к иному.

Старец не ходил по кофейням и избегал мирских развлечений. «Однажды, — рассказывал он, — в соседском доме устроили шумный пир. Я спал на сеновале. Помолившись, представляя, будто я нахожусь перед Вифлиемскими яслями, я чувствовал радость».

«Поступив в монастырь, — рассказывал Старец Паисий, — я начал усердно заниматься молитвой. Однако в отношении внимания к себе слегка расслабился. Прошло немного времени и я понял: со мной что-то не в порядке. Тогда я осознал, что мне не хватает трезвения, постоянного контроля над собой. В начале духовной жизни требуется больше внимания, чем молитвы. Ведь если нет трезвения, то и молитва на пользу не идет. Наш внутренний человек должен непрестанно находиться в трезвении. Мы должны замечать каждое из своих движений. Слежение за собой, внимание (трезвение) помогают нам больше, чем молитва и духовное чтение».

Для того чтобы возделать трезвение, Старец на общих монастырских послушаниях трудился молча и в отдалении от других. Когда он жил на Катунаках и на кораблике приезжал в Дафни, то, ожидая обратного корабля, уходил подальше от пристани и людей — к скалам. Когда он жил в «Панагуде», то в Кариес поднимался крайне редко, причем по тропинке, о которой мало кто знал, и в часы, когда встретить кого-то было трудно.

По дороге он не выпускал из рук четок и творил Иисусову молитву или «читал не по книжке», то есть приводил себе на ум то, что прочитал раньше и размышлял над этим.

Старец имел внутреннее духовное делание, «то единственное делание, за которое воздает Бог». Его сердце было согрето памятью Божией. Его ум был чист и внимателен: он легко увлекался духовными предметами и из области мирской уходил в область надмирную.

Однажды в «Панагуде» Старца посетили два стремившихся к монашеству юноши. Был вечер, заходило солнце. Старец уже закрыл калитку и выполнял свое монашеское правило. Однако он открыл этим юношам, усадил их в архондарике, и они задавали ему различные духовные вопросы. Старец отвечал кратко. Молодые люди поняли, что его ум пребывал где-то в ином месте, что он был пленен Богом. Было такое впечатление, что он пребывает «вне себя». Он говорил с ними, однако при этом переживал что-то другое и мыслил о чем-то ином.

Опыт и постоянное делание трезвения научили ум Старца с легкостью отражать пристрастные помыслы и преображать их в помыслы добрые и Божественные. Внутри себя он, по его собственному выражению, «открыл фабрику по производству добрых помыслов». О различных стадиях помыслов он говорил следующее: «Человек, который занимается работой над собой, чужих грехов не видит. Человек духовный видит все чистым и добрым. Вначале человек подвизается, стараясь не осуждать других. Вступив во вторую стадию, противодействуя помыслу осуждения, он старается включать в работу добрые помыслы. Находясь в третьей стадии, он все, что видит, истолковывает в добром смысле. Появляются любовь и смирение. Когда душа очистится, уцеломудрится, то она не только не утруждается над тем, чтобы включать в работу добрые помыслы, но помыслы слева к ней даже и не приходят. То есть то, что кажется достойным осуждения, она видит достойным оправдания».

«При приражениях помыслов, — говорил он, — лучше всего относиться к ним с презрением: не обращать на них внимания. Собеседование с помыслом — дело опасное, потому что даже сто адвокатов, соберись они вместе, не смогут переспорить одного маленького дьяволенка».

Старец советовал не возделывать воображение. Он говорил, что только в том случае, если мы хотим изгнать греховный образ, мы можем [посредством воображения] представлять в уме священные образы: Страшный Суд, Распятие и тому подобное. Если же мы будем использовать наше воображение и в других случаях, то этим воспользуется диавол.

Когда Старец ехал куда-нибудь в автобусе, он тихо пел что-то церковное, а шум мотора был ему вместо «исона»[212]. Когда он жил в Иверском скиту, его часто посещал живший там старый монах отец М., который любил поговорить. Старец Паисий слушал его, стоя и молча, а про себя творил Иисусову молитву. Отец М. говорил, говорил, но потом уставал говорить один и уходил. Так Старец умел не нарушить своего трезвенного делания и при этом не ранить брата.

Видя общее состояние современного монашества, Старец говорил: «Я расстраиваюсь из-за того, что многие молодые монахи не научились работать, чтобы самостоятельно зарабатывать себе на хлеб». Старец хотел сказать, что они не научились основным духовным монашеским деланиям, чтобы духовно питаться и преуспевать. Одно из таких монашеских деланий есть трезвение — делание наиважнейшее и необходимое для нашего спасения. Однако, зная трудность тонкого трезвенного делания для молодых и особенно для чувствительных монахов, Старец с рассуждением говорил: «Новоначальный монах, занимающийся тонким деланием над собой, сходит с ума — как неопытный бухгалтер на огромном предприятии». Старец советовал новоначальным сперва заниматься своими грубыми недостатками и слабостями.

Желая подчеркнуть великое достоинство трезвения, Старец делал это с помощью следующих примеров: «Необходимо внимание. Я вижу, как некоторые люди, будучи в начале своей жизни невнимательными, и сейчас, состарившись, остались такими же — несмотря на то что стали монахами. Предположим, человек рассеянный и невнимательный хочет пойти, например, в Кариес, но по рассеянности идет по другой дороге и, не понимая, как это произошло, оказывается в другом месте. То же самое происходит и в жизни духовной, если у нас нет трезвения. Мы идем в одно место, но, к несчастью, заканчиваем свой путь в другом. Как тот Петрушка, который пошел учиться на слесаря, а в конечном итоге выучился на чеканщика монет. Если нет трезвения, то сперва расслабляется наш помысел, потом расслабляется тело, и потом расслабляется весь человек, который уже не расположен ни к чему: ни к рукоделию, ни к духовным занятиям. А расслабляемся мы именно потому, что у нас нет постоянного трезвения».

Утончив свою совесть, Старец не мог перенести, если ее что-то обременяло. Его совесть была чуткой и отталкивающей грех, но одновременно — чуткой и приемлющей Благодать. Старец говорил, что «монах — это, главным образом, утонченная совесть. Наша совесть должна стать тонкой, как папиросная бумага». Если Старец не чувствовал свою совесть чистой и спокойной, то молитвы и духовного делания он не начинал.

Послушание одного молодого монаха было связано с заботой о паломниках. Из-за этого он отвлекался, забывал о молитве Иисусовой и пребывал в печали. Старец посоветовал ему: «Пусть у тебя в келье на письменном столе всегда лежит открытой духовная книга. Когда заходишь в келью, прочитывай из этой книги хоть несколько строчек. А в руке всегда держи маленькие четочки, чтобы творить молитву Иисусову и не забываться». Старец и сам прибегал к такому «ухищрению» и на опыте убедился в его пользе.

Трезвение необходимо монаху в любом духовном возрасте: «Вначале оно помогает собрать ум, затем — не впасть в прелесть». Если нет трезвения, то приражения помыслов развиваются, превращаются в страсти, и «человек становится магазином по продаже страстей».

Старец особенно подчеркивал следующее: «Если мы не ловим себя на месте преступления (то есть если мы не следим за собой и не осуждаем себя), то мы так никогда и не исправимся, даже если будем жить тысячу лет. Но при этом мы еще и создадим о себе ложное представление и в день Страшного суда будем предъявлять Богу чрезмерные требования».

«О каждом нашем действии мы должны спрашивать себя: “Хорошо, мне это нравится; но нравится ли это Богу?” Если мы забываем это делать, то потом забываем и о Боге».

«Давайте обратим всего своего внутреннего человека ко Христу, а каждое наше действие и самое мелкое движение пусть будет совершаться с осознанием того, как на него посмотрит Христос, а не того, каким оно покажется людям».

Старец придавал трезвению такое достоинство и вес, что даже оставил его в завещание другим. Одному монаху, спросившему Старца перед кончиной, в отношении чего ему надо быть особенно внимательным, он ответил: «В отношении благоговения и внимания к себе».

Молитва и келейный устав Старца

Главным из подвигов Старца всю его жизнь был подвиг стяжания молитвы. Он верил, что молитва — это его служение. Прочие подвиги и аскеза были вспомогательными средствами в молитве. Согласно святому Исааку Сирину, такое расположение похвально: «Блажен, кто… всю телесную деятельность заменил трудом молитвенным»[213].

Старец испытал все способы и виды молитвы. Еще мирянином он вычитывал богослужения суточного круга и занимался молитвой Иисусовой. Будучи молодым монахом, он неопустительно участвовал в общем храмовом богослужении и как следует выучил богослужебный чин и устав. Живя в монастыре Стомион, он неопустительно совершал все, что предусматривает богослужебный устав. Его службы суточного круга в будни в общей сложности занимали пять часов ежедневно — помимо келейного монашеского правила.

Позже Старец советовал молодому монаху, который один поселился в келье и ревностно отдался творению Иисусовой молитвы, вычитывать что-то из богослужений суточного круга и по книгам. Старец предупреждал этого монаха, что в противном случае пройдет время, и один вид четок будет вызывать у него страх и отвращение. К несчастью, именно так и произошло, а затем это имело для монаха и другие горькие последствия. Молитва Иисусова — это сильная и твердая пища, однако некоторые нуждаются и в молоке.

Старец придавал большое значение расположению ума. Опираясь на собственный опыт, он советовал, как отдавать молитве наше свободное время: «Чтобы духовная жизнь стала легкой, нам не надо на себя давить. Мы должны спрашивать наш ум: “Хочешь, совершим богослужение суточного круга? Хочешь, почитаем Псалтирь? Или погуляем по тропинке, творя Иисусову молитву? Или, может быть, споем молебный канон Пресвятой Богородице с великими поклонами?” Так человек не устает, потому что все, что он делает, он делает с внутренним расположением.

Когда наша душа испытывает недомогание и мы не можем совершать поклоны, то помолимся Иисусовой молитвой сидя, почитаем что-то духовное, сделаем то, что нас привлекает. Если у ребенка нет аппетита, ты не можешь его заставить есть. Ты даешь ему что-то вкусное, что ему нравится. Потом, когда он выздоровеет, то начинает есть и ревит[214]. Так же ведет себя и душа. В молитве должно соучаствовать все сердце человека, без остатка. Молитва, аскеза духовные занятия должны совершаться от сердца. Человек получает духовный доход только в том случае, если ему предшествует духовный вклад, если ему предшествует жертва».

«Перед молитвой к ней необходимо подготовиться. Молитва — это тоже сопричащение Богу, это тоже Божественное Причащение. Через молитву человек приемлет Благодать Божию по-другому. Подобно тому как, причащаясь на Божественной Литургии, человек принимает в себя жемчужину Христова Тела и Крови, так в причастии молитвы молящегося осеняет Божественное пламя».

Внимательное чтение и изучение духовных книг собирает воедино ум, согревает сердце и приуготовляет их к молитве. «Ночью, — говорил Старец, — перед совершением нашего келейного правила духовное чтение не нужно, потому что наш ум чист и исполнен свежих сил». Старец подчеркивал, что особенно «внимательное чтение Евангелия необходимо для освящения души, даже если мы полностью и не понимаем его смысла. Читайте “сытные” книги, такие, как творения святого Исаака Сирина. Человек прочитывает одно только предложение из этих книг, и оно способно питать его целую неделю, целый месяц — теми духовными витаминами, которые в себе содержит. А сегодня я вижу, что многие занимаются чтением, испытывают от этого чтения удовольствие, но то, что они читают, их не касается, и в них ничего не остается. Они относятся к читаемому легко и несерьезно, а авва Исаак говорит, что “нарисованная вода не утоляет жажды”. Помню, когда я был новоначальным, то читал немного святоотеческих книг, однако делал выписки из прочитанного, сравнивал себя со Святыми Отцами и видел, насколько далеко от них нахожусь. Я смотрелся в Святых Отцов, как в зеркало».

Особое место в жизни Старца занимало церковное пение. Он любил пение, несмотря на то что считал его несовершенной молитвой. Он пел в храме: на общих Всенощных бдениях, совершаемых накануне праздника, и на Литургиях, которые совершались в его каливе.

Хотя у Старца и была возможность выучиться петь по нотам, он этого не захотел. Но на слух он пел очень красиво, сладко, с благоговением и воодушевлением. Он чувствовал музыку. В пении участвовал не только его голос, но и все его существо. Весь он вдохновлялся Божественным вдохновением. Его голос звучал из его сердца и переносил слушателя на небеса. Когда он пел, создавалось впечатление, что он предстоит пред Самим Богом. Особенно он любил некоторые напевы, которые знал наизусть: «Динамис» Нилеоса, «Достойно есть» Папаниколаоса плагального четвертого гласа, «Херувимскую» Фокаэоса четвертого гласа, «Исповедайтеся Господеви», «От юности моея», протяжные песнопения «Бог Господь», причастны второго гласа, протяжные подобны, Богородичные догматики и другие песнопения. Он говорил: «Если на Всенощном бдении мы споем какие-то из песнопений медленным напевом, то они придадут богослужению величественность».

Старец советовал: «Когда мы расстроены или огорчены, будем петь что-то церковное. Псалмопение прогоняет диавола, потому что оно одновременно и молитва, и презрение к нему. Когда нас борят хульные помыслы, не надо противоборствовать им молитвой Иисусовой, потому что в этом случае мы противостаем диаволу лоб в лоб, и он воздвигает против нас еще большую брань. Когда приходят хульные помыслы, будем петь церковные песнопения, и диавол, видя, что мы его презираем, лопнет от злости».

Помимо песнопения Старец непрестанно славословил Бога.«Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже», — эти слова он произносил часто и с сердечным чувством. Они были преизлиянием его благодарности Господу.

Он советовал: «Лучше избегать молитв своими словами — кроме тех случаев, когда они сами вырываются из сердца».

Старцу было по душе проводить Всенощные бдения одному, молясь в своей келье. Однако на общих Всенощных бдениях, он пел вместе с отцами. В других случаях он молча следил за службой, а потом погружался в себя, творил молитву Иисусову, и тогда нельзя было сказать, находился ли он здесь или где-то еще. Он не мерил молитву часами, прочитанными канонами или протянутыми четками. Его, главным образом, заботило, чтобы молитва была чистой, доходила до Бога и приносила плоды. «Все остальное, — говорил он, — нужно для того, чтобы занять ночные часы и потом говорить, что столько-то часов мы совершали Всенощное бдение».

Больше всего Старец любил Иисусову молитву «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Этой молитве научила его мать, когда он был ребенком, а потом сам Старец возделал ее в себе. С того времени как он жил на Синае и в последующие годы молитва Иисусова — помимо некоторых исключений — заменяла для него все богослужения суточного круга. Молитва стала его дыханием, пищей и наслаждением. Он дошел до такого состояния, что его ум погружался в молитву Иисусову, и она продолжалась, даже когда он спал.

Старец усердно старался, чтобы его молитва была непрестанной. Он творил молитву и занимаясь рукоделием, и в дороге, и находясь на людях. Молитва — везде и всегда. Занимаясь физическими работами, он время от времени прерывался, удалялся в безмолвное место, становился на колени и погружался в Иисусову молитву — до тех пор пока кто-нибудь из посетителей не звал его и не возвращал на землю. Обычно он молился, стоя на коленях, с прижатыми к земле руками и головой. От многочасовых коленопреклонений его колени ослабли и с трудом удерживали его, когда он спускался под горку.

О молитве Старца говорить невозможно, потому что его духовные состояния были незримы и невыразимы. И как мы можем описать таинственные воспарения и восхождения его ума, не зная о них совершенно ничего? То немногое, что описывается здесь, блекло показывает духовное делание Старца, но не может точно выразить его меру и его духовное состояние.

Однажды Старец сказал молодому монаху: «Я в твоем возрасте каждую ночь совершал у себя в келье торжественный праздник». Старец имел в виду ночную молитву, являющуюся «деланием наслаждения»[215].

Однажды, когда погруженный в молитву Старец стоял в лесу на коленях, его укусил скорпион, но даже тогда молитвы он не прервал.

Ум Старца легко и очень быстро переносился в молитву, терял связь с окружающим миром и был«яко не сущий». Даже когда он ехал на машине или находился с другими, про себя он творил молитву Иисусову и, как свидетельствуют очевидцы, «весь погружался в Бога, становился с Ним един».

Известный на Святой Горе ученый и добродетельный насельник Иверского монастыря иеромонах Афанасий, один из выдающихся афонских монахов, говорил почившему отцу Афанасию Ставроникитскому: «Когда я умру, скажи отцу Паисию, чтобы он за меня помолился. Пусть он ухватит Божию Матерь за платье и станет Ей кричать: “Афанасия помилуй, Афанасия…”» В то время Старец Паисий был относительно молодым и неизвестным.

Старец считал само собой разумеющимся, что монах отдает себя молитве Иисусовой:«Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Когда один молодой монах пожаловался Старцу, что он читает службу один и у него устает горло, Старец, побудить его к молитве Иисусовой, сказал: «У нас ведь есть еще и четки».

Он говорил: «Имя Христово всесильно. Молитва Иисусова — это страшное оружие против диавола. Перед началом молитвы надо исповедоваться Богу — конечно, предварительно поисповедовавшись старцу — и потом заниматься сердечной молитвой. Так каждый день мы полагаем в нашей жизни доброе начало».

«Молитва Иисусова должна произноситься в уме, а не вслух. Поэтому она и называется: умная молитва. Она не должна совершаться очень быстро (сто четок — не быстрее, чем за полторы минуты), потому что, молясь быстро, мы не чувствуем молитвы, подобно тому, как наспех глотая пищу, не чувствуем ее вкуса. Но также она не должна совершаться и очень медленно».

На вопрос: «Что поможет нам в совершении Иисусовой молитвы?» — Старец ответил: «Чувство нашей греховности и признательность Богу за Его дары помогут нам творить Иисусову молитву любочестно, а не механически. А потом молитва входит и в привычку. Когда мы познаем себя и будем размышлять о нашей неблагодарности, то нам будет хотеться заниматься молитвой Иисусовой. Когда мы доходим до такого состояния, что, проснувшись, продолжаем творить Иисусову молитву, которую творили во сне, — это значит, что наш духовный горизонт озаряют первые нежные лучи духовного рассвета».

Старец хотел, чтобы Иисусову молитву сопровождала аскеза. Те внешние способы, о которых пишут отцы Добротолюбия, например: низкая скамья, темнота, склонение головы на грудь, сдерживание дыхания и тому подобное — он считал лишь вспомогательными. О темноте он к тому же говорил: «А я свечки зажгу — и молюсь». Старец считал, что если этим вспомогательным средствам будет придано излишнее значение, то они могут причинить вред душе и телу человека или же завести его в прелесть. Однако если дыхание соединяется с Иисусовой молитвой естественным образом, без технических способов, то Старец это принимал.

Старец подчеркивал ту опасность, которая подстерегает практического делателя Иисусовой молитвы, но одновременно подчеркивал и ее сознательную цель, говоря: «Сейчас молитва Иисусова вошла в моду. Некоторые считают, что Иисусова молитва — это нирвана, и начинают творить Иисусову молитву, не помня ни о чем другом — чтобы успокоиться. Они стараются молиться, а у них начинает болеть голова. Они творят молитву как заведенные. Но разве мы часы? Что это за молитва: тик-так, тик-так? Такая молитва не приведет к совлечению ветхого человека. Будем творить молитву Иисусову с чувством. Для Христа большое значение имеет признание нами наших грехов. Он ждет от нас этого. Однако, осознавая за собой грехи, мы не должны и терять надежды.

Наша цель не в том, чтобы стяжать непрестанную молитву, а в том, чтобы совлечься ветхого человека. Обратимся внутрь себя, познаем самих себя и предпримем подвиг, для того чтобы отдалить от себя страсти. А когда мы все же будем видеть в себе страсти, станем просить у Бога помощи. Если мы будем поступать так, то со временем у нас появится и привычка непрестанной молитвы. Не надо стараться приобрести молитву Иисусову механически.

Не будем лениться творить молитву Иисусову. Христос в любое время снисходит до разговора с нами, а мы проявляем равнодушие? Сколько бы человек ни разговаривал со Христом — то есть сколько бы он ни молился, — он в этом никогда не раскаивается».

Испытав немало способов монашеской жизни, приложив старание к тому, чтобы применить на своем опыте то, о чем учат аскетические творения Святых Отцов, советуясь с опытными старцами, Старец Паисий, в конце концов, остановился на определенном уставе келейной жизни, который регулировал в соответствии со своими силами, возрастом, временем, которым располагал, и местом своих подвигов. Он говорил, что «монах должен привыкнуть к определенному монашескому уставу. Каждые десять лет монах должен делать генеральную проверку своих сил и определять себе соответственную меру подвижничества. Когда человек молод, он имеет большую нужду во сне и меньшую — в отдыхе. Когда он состарится, ему необходим больший отдых и меньший сон. Великой силой обладает привычка. То, к чему организм привык, он потребует тогда, когда придет для этого время — даже если у него в этом нет нужды».

Типикон Старца был приблизительно следующим. В три часа пополудни (девятый час по византийскому времени) он совершал Девятый час и Вечерню, после которой вкушал пищу. Потом совершал Повечерие и несколько часов молился по четкам. Потом ненадолго ложился отдыхать. Незадолго до полуночи просыпался и начинал свое келейное монашеское правило, переходившее в Полунощницу и Утреню, которые он тоже совершал по четкам. После окончания Утрени он немного отдыхал и с рассветом вновь начинал молитву и другие духовные занятия. В то время когда его не отвлекал народ, он совершал каждый из богослужебных часов в положенное время, а между часами занимался рукоделием, творя молитву Иисусову. Какое-то время он ложился спать сразу же после захода солнца, потом совершал бдение всю ночь и вновь немного отдыхал утром. Днем он не отдыхал никогда.

Невозможно описать устав Старца в то время когда, будучи моложе, он подвижничал в Синайской пустыне, потому что «все течение жизни его была непрестанная молитва и пламенная любовь к Богу»[216], а многочасовое рукоделие его не утомляло. Живя на Синае, он не видел людей, его никто не отвлекал, и он совершенно не отвлекался ни на что постороннее.

Живя в келье Честного Креста, Старец читал по богослужебным книгам только Шестопсалмие, канон из Минеи и вечером богородичный канон из «Феотокариона» святого Никодима Святогорца. Все остальное он совершал по четкам. Живя в «Панагуде», он совершал три четки-трехсотницы Христу, одну четку Пресвятой Богородице, одну — честному Предтече, одну — Святому дня и одну — своему Святому. Потом он повторял четки в той же последовательности с молитвой о живых и в третий раз — об усопших. Потом молился о людях, имевших серьезную нужду, или о каких-то особых нуждах.

В последние годы жизни, несмотря на то что целый день его отвлекали люди, он, помимо своего монашеского правила и богослужения суточного круга, ежедневно совершал более сорока четок-трехсотниц — на счет.

Псалтирь была у него разделена на три части, и он прочитывал ее за трое суток. После каждого псалма он молился об определенной категории людей, в соответствии с тем, как разделил псалмы преподобный Арсений Каппадокийский, и поминал имена. Читая Псалтирь таким образом, он не уставал, даже прочитывая по шесть-семь кафизм подряд.

Каждый год, в Страстную седмицу, желая более глубоко соучаствовать в Страстях Христовых, Старец прочитывал Страстные Евангелия в своей келье. От Утрени Великого Четверга до Вечерни с Великого Пятка на Великую Субботу — то есть с момента взятия Христа под стражу до снятия со Креста Старец не садился, не спал и ничего не ел. Он даже говорил, что в эти два священных дня принуждение себя к полному воздержанию от пищи имеет большую цену, чем воздержание в первые три дня в начале Великого поста (на первой седмице). В Великий Четверток и Великий Пяток Старец пил только чуточку уксуса, для того чтобы привести себе на память«оцет»

Владыки Христа. В эти два дня он не открывал дверь никому. Он закрывался в своей келье, пребывал в молитве, его сердце не располагалось даже к церковному песнопению. В последний год своей жизни он сказал, что почувствовал в эти дни особое состояние, какого не чувствовал никогда.

Без причины Старец своего устава не нарушал и не изменял. Он был бескомпромиссным монахом. «Хоть вчетвером меня удерживайте, — говорил он, — а свой монашеский канон я исполню». Даже когда он был очень болен и не мог стоять на ногах, монашеского келейного правила он все равно не оставлял. Он считал великим духовным разорением «влезать в духовные долги» и не выполнять монашеских обязанностей. «В тот день, когда я не могу исполнить своего монашеского правила, я чувствую себя плохо», — говорил Старец и огорченно качал головой.

В последние годы жизни, когда число посетителей очень возросло и они не давали ему совершать Вечерню в свое время, Старец, чтобы не упускать Вечерни, совершал ее по четкам еще утром. Он говорил: «Я читаю“Свете тихий…” в тот час, когда восходит солнце!» Совершив Вечерню, он был уже свободен и весь день мог посвятить людям. Бывали случаи, когда ради любви к людям, испытывавшим нужду, он приносил в жертву все. Он совершал свое Всенощное бдение, не просто молясь, но сострадая измученной душе и утешая ее, поскольку Бог«милости хощет, а не жертвы»[217].

Из письма Старца одному из духовных чад частично видно, какого устава он придерживался: «Вы спрашиваете меня о монашеском уставе. Если у вас есть возможность, то недолгое время попробуйте следующий устав: на восходе солнца начинайте Первый час. Пятнадцать минут — Час, пятнадцать минут земные поклоны и четку с молитвой о детях — “о всяком человеке, грядущем в мир”, — чтобы они сохранили в этом мире целомудрие. Сюда же относится и молитва о тех, кто хранит свое девство, — к их числу относимся и мы сами. Потом, сидя, можно еще полчаса творить молитву Иисусову. Таким образом проходит час после восхода солнца, и Первый час заканчивается. Следующие два часа мы свободны посвятить чему-то духовному: духовному чтению, молитве, а если есть расположение — песнопению. Когда я говорю “мы свободны”, то имею в виду, что душа должна свободно стремиться к тому духовному занятию, которого она желает, или же к рукоделию.

Потом начинайте Третий час таким же образом, как и Первый, с той только разницей, что молитесь на нем о священнослужителях и о том, чтобы не знающие Бога народы пришли к познанию истины. Я думаю, что не будет грехом читать и тропарь Третьего часа:«Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый…». После Третьего часа — опять два свободных часа духовного времяпровождения или необходимое рукоделие, работа и тому подобное. То же самое и в Шестой час, с той разницей, что он посвящен миру, чтобы Благий Бог даровал ему покаяние. Два последующих часа можно провести так же, как и предыдущие, либо отдохнуть до Девятого часа. Потом вы совершаете способом, указанным выше, Девятый час, молясь на нем об усопших. После Девятого часа следует Вечерня.

О приеме пищи не могу дать вам точных определений, потому что этот вопрос вы должны отрегулировать сами — в соответствии с имеющимися у вас силами. Скажу только о том, что, когда нет брани, не надо доводить себя до состояния головокружения, чтобы иметь ясность и лучше противостоять бесовскому натиску. Ведь брань ведется с помыслами и в начале духовной жизни, для того чтобы найти истину, ум нуждается в помощи. Однако, когда человек найдет истину, найдет Христа, логика уже не нужна. То же самое происходит и когда человек духовно преуспеет. Преуспевшему человеку уже не нужна такая ясность ума, о стремлении к стяжанию которой я уже упоминал. Ведь человек преуспевший выходит из своего «я» и движется в пространстве, где не действует земное притяжение. Его освещает уже не тварное чувственное солнце, но Сам Творец.

После Вечерни и Повечерия: старайся три часа после захода солнца провести в молитве. Пусть эти три часа [хотя бы] вместе с Повечерием будут и твоим монашеским правилом. Это лучшие часы для молитвы. После этих трех часов молитвы спите шесть часов, а проснувшись, совершайте Полунощницу и Утреню. Какие-то части богослужения вы можете читать по книгам, а остальное восполнять молитвой по четкам. Чтобы избежать напряженности и тревоги, не глядеть постоянно на часы и не считать четки, знайте, сколько часов вы должны помолиться и ставьте будильник на то время, когда должна заканчиваться Утреня. Постарайтесь исполнять хотя бы пятую часть от того, что я вам написал, но исполнять радостно, без душевной тревоги, чтобы с вами не произошло того, что происходит с молодыми бычками, которые, если их вначале перенапрягут под ярмом, потом, едва лишь видят ярмо и понимают, что их хотят впрячь в плуг, убегают».

Из этих наставлений Старца мы видим, что он сам усиленно посвящал себя духовному, но без напряжения и с сердечным расположением.

Другому своему ученику, который также подвизался, живя один, Старец дал нижеследующий устав, из которого видны и иные подробности совершения монашеского правила и келейного Всенощного бдения: 

«1. Монашеский устав.

В период равноденствия (март — сентябрь):

Третий час пополудни (девятый час по-византийски): Девятый час и Вечерня.

В четыре часа пополудни: ужин — кроме понедельника, среды и пятницы.

Повечерие совершаем на заходе солнца.

Три часа ночи: подъем.

С трех до четырех часов ночи: монашеское правило.

В четыре часа ночи начинаем Полунощницу и Утреню.

В одиннадцать часов дня: обед (в дни, когда мы вкушаем пищу один раз в день).

С одиннадцати до трех часов дня: занимаемся делами и рукоделием.

2. Монашеское правило.

1. Одна четка-трехсотница Господу Иисусу Христу с крестным знамением и малыми поклонами, такими, чтобы доставать рукой до колена. Если колени немного сгибаются, вреда в этом нет — это помогает им не уставать. Поклоны помогают стяжать умиление, потому что преклонением колен мы выражаем наше служение Богу.

2. Сто молитв по четкам Пресвятой Богородице:“Пресвятая Богородице, спаси мя”, с малыми поясными поклонами и крестным знамением — как указано выше.

3. “Слава и ныне, Аллилуйя” (3), “Слава Тебе, Боже” (3) с тремя земными поклонами.

4. Пятидесятый псалом:“Помилуй мя, Боже”.Читаем псалом тихо и во время чтения творим земные поклоны — пока не дочитаем его до конца.

5. Тропари Пресвятой Богородице:“Всем предстательствуеши Благая…”, “Все упование мое…”идругие — с земными поклонами.

6. Тихим голосом читаем малое славословие: “Тебе слава подобает, Господи Боже наш...”, творя в это время великие земные поклоны.

7. “Достойно есть…” с земными поклонами.

8. “Слава и ныне, Аллилуйя” (3), “Слава Тебе, Боже” (3) и три великих поклона.

Во время чтения молитв поклоны можно совершать чуть реже или чуть чаще — в зависимости от расположения.

Это — первая часть нашего монашеского правила, посвященная нам самим. Потом повторяем то же самое с молитвой:“Господи Иисусе Христе, помилуй раб Твоих” и “Пресвятая Богородице, спаси рабов Твоих”. Это молитва о мире. Здесь мы можем поминать и имена людей, которые нуждаются в помощи.

В третий раз повторяем вышеуказанный чин с молитвой:“Упокой, Господи, души раб Твоих”, “Пресвятая Богородице, помози рабом Твоим”.

В конце совершаем сто молитв по четкам Святому нашей обители. Потом совершаем Полунощницу и Утреню и затем немного отдыхаем. Перед тем как уснуть, монах должен скрестить руки у себя на груди и читать тропари из последования об усопших, для того чтобы помнить о смерти.

Канон монаха-великосхимника состоит из трехсот земных поклонов и двенадцати четок-сотниц. Канон мантийного или рясофорного монаха состоит из ста пятидесяти поклонов и двенадцати четок. Канон послушника состоит из шестидесяти поклонов и шести четок.

3. Устав келейного Всенощного бдения, совершаемого по четкам.

1. Три четки-трехсотницы с молитвой:“Слава Тебе, Боже”.

Одна четка-трехсотница Пресвятой Богородице со словами:“Радуйся, Невесто Неневестная”.

2. Три четки-трехсотницы:“Господи Иисусе Христе, помилуй мя”.

Одна четка-трехсотница:“Пресвятая Богородице, спаси мя”.

3. Три четки-трехсотницы о братии:“Господи Иисусе Христе, помилуй раб Твоих”.

Одна четка-трехсотница:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

4. Три четки-трехсотницы с молитвой: “Кресте Христов, спаси нас силою своею”.

5. Три четки-трехсотницы с молитвой об усопших: “Господи Иисусе Христе, упокой души усопших раб Твоих”.

Одна четка-трехсотница об усопших Пресвятой Богородице:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

Затем следует молебный канон Пресвятой Богородице и какое-то время можем почитать духовную книгу.

6. Три четки-трехсотницы с молитвой о благодетелях:“Господи Иисусе Христе, помоги рабом Твоим”.

Одна четка-трехсотница Пресвятой Богородице:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

7. Три четки-трехсотницы Господу Иисусу Христу с молитвой о всем мире:“Господи Иисусе Христе, помилуй рабов Твоих”.

Одна четка-трехсотница с молитвой Пресвятой Богородице:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

8. Три четки-трехсотницы Господу Иисусу Христу с молитвой о болящих:“Господи Иисусе Христе, помоги рабом Твоим”.

Одна четка-сотница Пресвятой Богородице с молитвой о болящих:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

9. Три четки-трехсотницы Господу Иисусу Христу с молитвой о братстве:“Господи Иисусе Христе, помоги рабом Твоим”.

Одна четка-трехсотница с молитвой Пресвятой Богородице о братстве:“Пресвятая Богородице, помоги рабом Твоим”.

Также мы можем молиться по четкам об упокоении усопших и Святым, к которым чувствуем особое благоговение».

Из указанного видно, насколько Старец Паисий был свободен и не связан второстепенными уставными подробностями и правилами. Желая помочь монаху, Старец указал ему определенную меру, однако в отношении сна и пищи четких указаний не дал. Он позволил ему определить количество сна и пищи для себя самому — в соответствии со своими силами и подвижничеством. К той высокой жизни, которой Старец жил сам, он никого не принуждал. Всех людей под одну гребенку подогнать нельзя. В вышеприведенном чине можно легко различить некоторые общие составные части: поклоны, славословие, молитву о живых и об усопших.

Наконец, помещаем ниже еще один устав Всенощного бдения, совершаемого монахом келейно, одним. Этот устав Старец дал одному женскому монастырю. Он относится к последним годам его жизни, и главное место в нем занимает молитва о мире. 

«4. Чин Всенощного бдения.

Свое келейное правило исполняем в начале или в конце Всенощного бдения — на выбор каждого.

Начинаем Бдение чтением духовной книги — не очень долгим.

Потом совершаем молитвы по четкам следующим образом:

Одна четка-трехсотница: “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе”.

Одна четка-сотница: «Радуйся, Невесто Неневестная».

Потом:«Слава и ныне. Аллилуйя (3). Слава Тебе, Боже (3). Господи, помилуй (3). Слава и ныне.50-й псалом.«Под Твою милость…». Славословие и«Достойно есть». Во время чтения всех этих псалмов и молитв творим земные поклоны.

Продолжаем Всенощное бдение следующим образом:

Одна четка-трехсотница:«Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

Одна четка-сотница: “Пресвятая Богородице, спаси мя”.

Потом, если есть желание, поем молебный канон Пресвятой Богородице.

Одна четка-сотница:“Кресте Христов, спаси нас силою твоею”.

Одна четка-сотница:“Крестителю Христов, моли Бога о мне” (о том, чтобы Бог даровал нам покаяние).

Одна четка-сотница:“Святый апостоле Христов, моли Бога о мне” (имеется в виду святой апостол и евангелист Иоанн Богослов, которому мы молимся о даровании нам любви).

Одна четка-сотница:“Святче Божий, моли Бога о мне грешнем” (это молитва преподобному Арсению Каппадокийскому, которому мы молимся о даровании нам здравия).

После этого следуют такие прошения:

О старцах:

Одна четка-трехсотница:“Господи Иисусе Христе, помилуй рабов Твоих”.

Одна четка-сотница:“Пресвятая Богородице, спаси рабов Твоих”.

О братстве:

Одна четка-трехсотница: “Господи Иисусе Христе, помилуй нас”.

Одна четка-сотница:“Пресвятая Богородице, спаси нас”.

Об усопших:

Одна четка-трехсотница:“Господи Иисусе Христе, упокой рабов Твоих”.

Одна четка-сотница:“Пресвятая Богородице, упокой рабов Твоих”.

О благодетелях:

Одна четка-трехсотница:“Господи Иисусе Христе, помилуй рабов Твоих”.

Одна четка-сотница:“Пресвятая Богородице, спаси рабов Твоих”.

Далее совершаем три четки-трехсотницы со следующими прошениями:

— Боже мой, не оставь рабов Твоих, которые пребывают вдали от Церкви. Пусть Твоя любовь подействует на них и приведет их к Тебе.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от рака.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от малых и великих болезней.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от телесных увечий.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от душевных увечий.

— Помяни, Господи, владык (президентов, министров…) и помоги им править по-христиански.

— Помяни, Господи, детей из неблагополучных семей.

— Помяни, Господи, неблагополучные семьи и тех, кто развелся.

— Помяни, Господи, сирот всего мира, всех, кто испытывает боль, и всех, к кому в этой жизни отнеслись несправедливо, вдовцов и вдов.

— Помяни, Господи, всех, находящихся в тюрьмах, анархистов, наркоманов, убийц, злодеев, воров, просвети их и помоги им исправиться.

— Помяни, Господи, всех, находящихся на чужбине.

— Помяни, Господи, всех, кто путешествует по морю, по суше, по воздуху, и сохрани их.

— Помяни, Господи, нашу Церковь, отцов Церкви (священнослужителей) и верующих людей.

— Помяни, Господи, все монашеские братства, мужские и женские, старцев и стариц и все братства и всех монахов Святой Афонской Горы.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, находящихся на войне.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, гонимых в горах и на равнинах.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которых ловят и хватают, как птиц.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые оставили свои дома, которых выгнали с работы и которые мучаются.

— Помяни, Господи, бедняков, тех, у кого нет крова и беженцев.

— Помяни, Господи, все народы, держи их в Своих объятьях, покрывай их Своим святым покровом и храни их от всякого зла и от войны. И нашу возлюбленную Элладу держи в Своих объятиях день и ночь, покрывай ее Своим Святым покровом и храни ее от всякого зла и от войны.

— Помяни, Господи, мучающиеся, оставленные, онеправданные, исстрадавшиеся семьи и богатно подай им Свои милости.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от душевных и телесных проблем всякого рода.

— Помяни, Господи, рабов Твоих, которые попросили у нас, чтобы мы за них молились.

Усопшие сами себе помочь не могут, они ждут помощи от нас, подобно тому как заключенные, находящиеся в тюрьме, ждут, чтобы кто-нибудь принес им прохладительный напиток.

Перерыва на Всенощном бдении не делаем: однако, если кто-то хочет отдохнуть, пусть отдохнет».

Старец желал, чтобы монах, который подвизается один, имел типикон, устав, который помогал бы ему в его борьбе. Старец советовал: «Находясь в келье, молитвой готовься к послушанию и, находясь на послушании, готовься к тому времени, когда ты будешь в келье. Так ты всегда будешь мирен и радостен. Когда человек рассеян, его ум блуждает в посторонних вещах. Нам поможет, если с самого утра наш день будет подробно расписан, так, чтобы у нас не возникало смущения от помыслов».

Тем, за кого Старец не нес духовной ответственности и за кем он не мог наблюдать, он устава не давал. Когда один студент попросил Старца дать ему устав, Старец ответил: «Не могу, потому что врач, когда выписывает больному рецепт, должен быть рядом с ним и за ним следить». Он ограничился тем, что дал юноше несколько общих полезных советов о духовной жизни.

Старец безгранично чтил то, что определили Святые Отцы. Одному монаху, который без причины своевольничал и «импровизировал» в отношении богослужения, Старец сделал следующее замечание: «Да, действительно, если мы изменим что-то в службе, то это еще “не конец света”. Однако, поступая так, мы ставим себя выше Святых Отцов».

С почтением и благоговением Старец соблюдал церковный устав, который помог ему стяжать устав духовный, жить по нему и обрести нечто более существенное: пребывание в непрестанной молитве, которая соединяет нас с Богом. 

 Бесстрастие

Старец говорил, что «в монастырь мы приходим для совершенства. Монашеская жизнь — это жизнь совершенная, однако мы — жизнью своей — унижаем ее достоинство». Именно к этому совершенству Старец и стремился и именно ради него проливал пот и кровь.

Последовательность, бескомпромиссность Старца, его стремление достичь совершенства в соблюдении Божественных заповедей вызывают восхищение. Ему удалось сделать себя «домом бесстрастия» — таким домом, материалом для постройки которого служат добродетели. Сокровища бесстрастных мужей скапливаются из всех добродетелей. Бесстрастие похоже на венец, в который вплетены все виды цветов. Если недостает хотя бы одной добродетели, то путь к бесстрастию еще не окончен. «Бесстрастие есть совокупность многих добродетелей, в которой вместо души обитает Святый Дух»[218]. Старец Паисий уже не боролся против страстей, потому что он подчинил их [духу], но постоянно обогащал себя добродетелями. Его духовные соты наполнились медом, который услаждает и питает многих.

Кроме этого, бесстрастие Старца отчетливо видно и из его чрезвычайного целомудрия[219]. Господь не только сохранил его от плотских грехов, как сам он признался однажды, но его целомудрие простиралось до той меры, что он никогда не допускал себя до сосложения[220] с плотскими помыслами. Если много лет спустя после какого-то приражения постыдного помысла он вспоминал об этом, то заливался краской, как маленький ребенок. Если бесы плотскими фантазиями искушали его во сне, он решительно противодействовал им, просыпался и вскакивал. Однако это происходило в начале его монашеской жизни. Впоследствии он был совершенно недвижим к искушениям подобного рода. Поскольку он смотрел на людей бесстрастно, вид женской красоты[221] не приводил в движение его чувства и не соблазнял его. Те немногие случаи плотской брани, о которых сказано выше, имели причиной помысел осуждения или гордости.

Устойчивое духовное состояние Старца, тот мир[222], который он носил в своей душе, и та наполненность радостью, которую он чувствовал, показывают, что он был человеком, освободившимся от страстей и исполненным Благодати Святого Духа. Он переплыл море страстей, он не только«воссуботствовал» от греха действием и от греха помышлением, который совершается посредством сосложения со страстными помыслами, но и стяжал недвижимость, неудобопреклонность ко греху[223].

Своими продолжительными подвигами Старец уцеломудрил свою плоть и подчинил ее Духу, он относился к труду как к покою и стремился к страданию. Он избегал наслаждения, которое приводит нас к страстям. Даже духовного наслаждения — того, которое приходит в молитве, он не искал. «Тот, кто не вкушает телесного наслаждения и совершенно не боится страдания, стал бесстрастным», — говорят Святые Отцы.

Благодатные дарования были для него поводом к смирению и еще большим подвигам. Будучи смиренномудрым, он не возносился, когда его прославляли и не огорчался, когда подвергался клевете. Он находился в состоянии бесстрастия, потому что имел память Божию[224]. Он постоянно или думал о Боге, или говорил о Боге людям, или молился Богу. Когда он молился, его ум выходил из пределов земной действительности, пленялся в созерцание, и при этом приражения помыслов его уже больше не беспокоили[225].

Чистый ум Старца вглядывался в Новый Век. Старец, облаченный уже в «живоносную мертвенность» и говорящий о Боге, передавал другим благоухание вечной жизни и сладость Божественного рачения.

 Благородная любовь[226]

Высшей точкой и венцом всех подвигов Старца Паисия была любовь. Он говорил: «Я чувствую ко всем людям точно такую же любовь, какую я имел к своим родным. Сейчас людей всего мира я ощущаю братьями и сестрами».

Старец был исполнен любви к человеку, к твари, он был палим огнем Божественного рачения.

С детского возраста он давал людям милостыню и помогал многим. Коницкие бедняки, находясь в нужде, прибегали к нему и просили его о помощи. «Сострадания ради и воздыхания убогих» Старец отдавал им даже ту одежду, которая была на нем. Его великая любовь простиралась не только на жителей Коницы, но и на жителей окрестных деревень, и он находил способ помогать «сущим в нуждах и болезнях». Старец говорил, что милостыня имеет великую цену. По отношению человека к милостыне он судил, достоин ли тот Божественной милости и спасения. «Кто-то может быть человеком равнодушным, — говорил Старец, — однако, если он сострадает больному, если он подает другим милостыню, то бояться за его участь не следует».

Однажды в соседней с «Панагудой» келье святого Иоанна Богослова обрели останки умершего несколько лет назад старца Продромоса. Старец пришел в эту келью и помогал братии во время обретения останков. На него произвело впечатление то, что кости отца Продромоса были желтыми[227], тогда как отец Продромос больше занимался не монашеской жизнью, а мулами: за плату возил на них вещи. Старец Паисий сказал: «По всей вероятности, он подавал милостыню другим».

Старец огорчался, видя социальное неравенство. «Какие мы христиане, — говорил он, — если у нас есть по два-три дома и дачи за городом, тогда как другие не имеют, где главу приклонить?»

Старец побуждал людей оказывать милостыню своим ближним, потому что он верил, что «когда ты берешь что-то от другого, то ты принимаешь радость человеческую. Однако если ты отдашь принятое тобой кому-то еще, то ты получишь и человеческую, и Божественную радость. Духовное [утешение] человек получает тогда, когда отдает что-то другим».

Милостыня Старца не имела границ. Он раздавал буквально все. Он понимал, в какой нужде находится человек еще до того, как тот просил его о помощи. Продукты и одежду, которую присылали ему люди, он с рассуждением раздавал больным и бедным монахам, а также детям, учащимся в Афониаде. Никто не уходил от него с пустыми руками и без утешения. Вместе со своим монашеским, но щедрым угощением, он раздавал людям в благословение различные вещи: крестики, четки, иконы, книги и тому подобное — и помогал им духовно. Люди уходили от него с радостным сердцем и успокоенной душой.

«Он постоянно думал о том, как сделать добро: как, не теряя ни мгновения, если это возможно, помочь человеку», — свидетельствует Екатерина Патера. Добро, которое он делал другим, отличалось радостью и красотой, потому что он оказывал его деликатно и тонко. Он не хотел, чтобы ты чувствовал себя ему обязанным, он относился к тебе как к брату и своим поведением побуждал относиться к нему так же.

Он легко отдавал, но с трудом принимал что-то от других. А когда, не желая кого-то ранить, он все-таки бывал вынужден принять какую-то вещь, то воздавал чем-то еще — давая больше, чем принимал.

Хотя Старец был нестяжателем, он откладывал немного денег (либо он занимал их у других), для того чтобы помочь кому-то в случае нужды, когда дело не терпело отлагательств. Например, когда какой-нибудь обремененный множеством проблем юноша приезжал на Святую Гору и у него не было билета на обратную дорогу, Старец с рассуждением ему помогал.

Старец мог бы помогать материально многим беднякам, потому что богатые люди доверяли ему значительные денежные суммы, однако этих денег он не принимал. Иногда он посылал людей, имевших нужду, к своим знакомым, которые могли им помочь. Он не стремился открыть «кассу взаимопомощи» для того, чтобы подавать людям милостыню, но смог сам стать сокровищницей Благодати Божией и — помогать людям духовно. Он был похож не на закрытый колодец со стоячей водой, но на бьющий родник, вода из которого течет не останавливаясь. Воды из этого родника хватает и деревьям, и птицам, и диким животным — и она все равно никогда не кончается.

Если Старец видел инвалида или человека с особой нуждой, то он отдавал ему все свое сердце и обязательно что-то в благословение. Если у него не было ничего другого, то он отдавал несчастному четки или свитер.

В жертву своей великой любви Старец приносил даже свое благоговение! Святыни, перед которыми он особо благоговел, он без колебаний отдавал другим. Он отдал свой нательный крест, в котором была частица Животворящего Креста Господня, в другой раз отдал ракушку, которую носил на груди и в которой был большой палец преподобного Арсения Каппадокийского. Этим мощевиком Старец крестообразно осенял больных и бесновавшихся. Только тот, кто знает об огненной любви Старца к святой великомученице Евфимии, может частично понять величину той жертвы, на которую он пошел, подарив одному человеку часть ее святых мощей, по Промыслу Божию попавших к нему в руки. И такое случалось не раз! По Промыслу Божию мощи святой Евфимии попадали к Старцу неоднократно, но он, постоянно по любви отдавая их другим, в конце концов сам оказался без мощей Святой, к которой испытывал чрезвычайное благоговение. То же самое происходило и с иконами, от которых совершались знамения или чудеса.

Любовь Старца была видна и из того, как он обличал или ругал сбившегося с пути человека. Подобно тому как мать ругает своего ребенка, но он при этом от нее не отходит, так и люди, понимая любовь Старца, с благодарностью принимали его замечания и обличения. Они знали, что он прав, и от его обличений чувствовали себя под надежной защитой.

Удивительна была и незлопамятность Старца. Людей, которые его обвиняли и были настроены к нему враждебно, он прощал и молился о них. Узнавая о том, что они впали в искушение или в нужду, он, сострадая им сердцем — так, словно они были его братья, спешил им помочь. «Не прощая других, мы находимся вне Рая», — подчеркивал Старец.

Любовь Старца произливалась через край его сердца и распространялась даже на диких животных. Животные чувствовали его любовь, приближались к нему и ели из его рук. Старец говорил: «Я попрошу Христа: “Христе мой, помилуй меня, скота”. А если Он меня спросит: “А ты миловал скотов?” — то, что я Ему отвечу?»

И действительно, он миловал и любил животных, относясь к ним как к творениям Божиим. «Эти несчастные, — говорил он, — другого Рая не ждут».

Уходя с Катунак, он оставил в келье котенка. Потом у него заболела о нем душа, он вернулся на Катунаки и забрал его, потратив на это два дня. Когда он жил в «Панагуде», ночью к дверям его кельи приходил и мяукал чужой кот. Тогда Старец, даже если был болен, вставал с постели и открывал ему дверь, пропуская кота пробежать через келью на балкон к миске с едой и месту, где он мог укрыться от холода и дождя.

Господин Дроситис Панагиотис, почетный председатель Апелляционного суда, свидетельствует: «Любовь Старца была непревзойденной. Она распространялась на всех людей, на все творение, даже на бесов. Я видел, как у себя в каливе он принимал неизвестного ему человека, исповедовавшего иную религию. Он обнимал его с таким теплом и сердечностью, словно это был его любимый брат. Из собственных уст Старца я слышал, что, когда он со слезами молился о том жалком состоянии, в котором находится диавол, тот явился ему и начал его высмеивать. Я видел, как он с нежностью и любовью заботился даже о растениях, о муравьях, о пресмыкающихся и о других представителях животного царства».

Как душа обладает большим достоинством, чем тело, так и духовная милостыня несравненно выше, чем милостыня материальная. Сам Старец, смиренно потрудившись и стяжав добродетели, смиренно делился с другими своим тайным духовным опытом — будучи побуждаем к этому любовью. Это было его величайшим благодеянием, потому что он оказывал другим духовную милостыню и весьма действенно помогал слабым и колеблющимся душам утвердиться в вере[228].

Только ради этого — то есть ради того чтобы помочь другим — Старец «сдавал духовную кровь» — как сам он называл откровение «ненаучимых таинств»[229] перед другими — ради любви к ним. Это тоже признак любви совершенных: себе самим они не могут оставить ничего.

Вся жизнь Старца была даянием, «вычерпыванием из себя», жертвой, совершаемой многими способами и при каждом удобном случае. «Пока человек делает добро, — говорил Старец, — пока он “сгорает”, и сам он весь бывает добр. Он выбрасывает из себя самого себя — то есть не принимает себя в расчет. Когда проблемы других людей он делает своими, то никакой собственной проблемы у него не остается».

Молясь о больных, Старец говорил: «Боже мой, помоги этому больному и забери здоровье от меня». И он с радостью принимал все болезни, которые посылал ему Бог.

Когда Старец приехал в Коницу на лечение, там была девочка по имени Хрисанфа. Она помогала госпоже Екатерине Патера ухаживать за Старцем. У девочки был рак кишечника. Старец сострадал ей, осенял ее крестным знаменем и молился. Он просил: «Христе мой, отдай ее рак мне». И Благий Бог не презрел его просьбу. Под конец жизни по своему желанию Старец получил мучительнейшую болезнь — рак, которая привела его к кончине. Всю свою жизнь он сострадал больным людям и особенно тем, у кого был рак.

Он говорил: «Приходят люди, говорят мне о своих страданиях, и мой рот наполняется горечью, словно я наелся горького лука. Но зато, когда приходит кто-то, чье состояние более-менее хорошо, или кто-то из тех, кто приходил раньше, и рассказывает, что его проблема разрешилась, я говорю: “Слава Богу, вот меня угостили кусочком халвы”. Когда я слышу о чужой боли, то — даже если я буду сидеть на осколках стекла или идти босиком по колючкам — я не буду этого чувствовать. Если человек действительно страдает, то для того, чтобы ему помочь, я могу даже умереть».

Однажды в церковке «Панагуды» Старец, стоя на коленях, молился вместе с одним измученным юношей. Чуткое сердце Старца не выдержало чужой боли. Он разразился рыданиями, его слезы бежали ручьем, и от них промок даже маленький коврик, на котором он стоял. В другой раз, когда один святогорский монах рассказывал ему о многих постигших его искушениях, у Старца полились слезы, которые перешли в настоящие рыдания. Когда один молодой человек рассказывал Старцу о своих страданиях и плакал, Старец заплакал вместе с ним. «Хватит реветь, брат ты мой, — сказал он сквозь слезы, — а то кто-нибудь нас с тобой увидит и примет за душевнобольных».

Соучаствуя в человеческой боли, Старец забывал о себе самом, о своем духовном преуспеянии, о своих собственных немощах. «Христе мой, — говорил он, совершая сердечную молитву, — на меня внимания не обращай, отбрось меня в сторону. Помоги людям, которые страдают».

Его исполненные слез и боли молитвы сопровождались постом и огромным трудом. Узнав, что один юноша подвергается телесной и душевной опасности, Старец несколько дней оставался без пищи и воды и не прекращал молиться, пока не узнал, что молодой человек опасности избежал.

Желая помочь человеку, Старец дополнительно брал на себя целые многодневные посты. Известно несколько таких случаев: ради юноши, желавшего узнать волю Божию, — по какому пути ему пойти; ради молодого монаха, который не мог удержаться на одном месте, — чтобы он стал более мужественным и твердым; ради склонного к монашеству юноше, который подвизался, желая побороть свою страсть; ради еще одного слабого монаха, — чтобы он преуспел, и другие подобные случаи.

Всю жизнь Старец постился, трудился и молился о народе Божием, будучи побуждаем к этому своей великой любовью. Эта любовь была его побудительной силой. Его подвиги и молитвы благоухали любовью.

Однажды Старец сказал: «В эти дни я чувствовал ко всем такую любовь! Я простирал руки и говорил себе, что, если бы было возможно, я заключил бы в свои объятья даже деревья». И говоря это, Старец делал характерный жест, словно хотел обнять любимого человека.

Чтобы достичь меры совершенства, достичь истинной любви, Старец не брал в расчет себя. Он возненавидел самоугодие и на его месте насадил любовь к Богу и ближнему. Один святогорский монах свидетельствует: «Отличительной чертой Старца Паисия было то, что он не брал себя в расчет. Однажды я ему сказал: “Отче, пожалей себя немножко”, а он мне ответил: “Что мне делать, если приходят люди, измученные проблемами? Что я, буду думать о себе самом?”»

Даже в последние месяцы жизни, когда он был очень истощен постоянными кровотечениями, видя, что человек нуждается в его помощи, он забывал о болезни и «утверждал братьев своих» — сам при этом либо опираясь на забор, которым была огорожена его калива, либо лежа на досках, которые служили скамейками.

И действительно, если из нас не будет искоренено самоугодие, то к нам не придет и не вселится в наше сердце Божественная любовь. «В самоотвержении души, — говорит святой Исаак Сирин, — обретается любовь Божия»[230].

О чистой любви Старец говорил: «Если мы не уберем из своей любви свое “я”, то наша любовь — какой бы она ни была большой — не чиста. Любовь, в которой присутствует наше “я”, — это “прогорклая” любовь. Однако если мы уберем из нее свое “я”, то она становится очищенной. Если в нашей любви есть “я”, это значит, что в любви есть эгоизм. А эгоизм и любовь — вещи несовместимые. Любовь и смирение — вот два брата-близнеца, стиснувшие друг друга в объятиях. Тот, кто имеет любовь, имеет и смирение, и тот, кто имеет смирение, имеет и любовь. Мы можем трудиться, можем подвизаться, но если наша любовь не очищена, не “дистиллирована”, то плодов любви мы не увидим. Бог наделил Великого Антония благодатью чудотворений, потому что он имел чистую любовь, тогда как труды других подвижников — хотя они были и больше трудов святого Антония, если можно так выразиться, — плодов не принесли».

Поэтому Старец говорил: «Монахи имеют такие благоприятные возможности, которых не имеют люди мирские. Стяжать Божественную любовь могут только они. Ты доходишь до того, что относишься к человеку как к своему отцу, как к своему брату; к каждой старушке — как к своей собственной бабушке; к каждому старику — как к своему деду, независимо от того — красив человек или безобразен»[231].

Для того чтобы достичь любви, Старец подвижнически старался соблюдать заповеди Божии. «Если мы любим Бога, то стараемся соблюдать Его заповеди».“Имеяй заповеди Моя и соблюдали их, той есть любяй Мя”[232]». Поступая так, Старец очистил свое сердце, и оно стало тем местом, куда вселился Бог любви.

Размышляя о том, к какой категории относится та любовь, которая у него имеется, Старец, опираясь на собственные строгие критерии, находил ее недостаточной. «Если бы мой родной брат был католиком, то как бы я из-за него плакал? А сейчас: разве я плачу, несмотря на то что миллионы людей вообще не веруют во Христа?» — говорил он.

Люди чувствовали великую и несвоекорыстную любовь Старца. Один ребенок, измученный проблемами и душевно искалеченный, пришел к Старцу. Он встретил Старца на тропинке недалеко от его каливы, обнял его и зарыдал. Старец утешил его, помог ему прийти в себя и закончить школу. Когда юношу забрали в армию, он присылал Старцу письма, называя его: «Мой сладкий, родненький батюшка».

Каждый посещавший Старца, видя его аскетическое лицо, догадывался о его великих подвигах. Однако любовь Старца посетитель чувствовал так, словно она обнимала его всего. Человек видел Старца впервые, а чувствовал себя так, словно они были знакомы долгие годы. Люди уходили от Старца, но оставались связаны с ним. Любовь Старца следовала за ними везде, даже тогда, когда они уходили из жизни, потому что он продолжал о них молиться.

Десятки знавших Старца людей уверены в том, что Старец любил их особенно. Эти люди верят, что они были самыми любимыми из всех его духовных чад, что они были связаны с ним больше, чем другие.

Каждый человек чувствовал Старца «своим» и испытывал к нему особую любовь.

В действительности, такое впечатление создавалось оттого, что Старец отдавал свою любовь целиком каждому конкретному человеку. Без остатка отдавая себя ближнему, он любил каждую приходившую к нему душу такой, какой она была — с ее страстями и с ее слабостями. Он любил каждого человека как родного брата и как образ Божий. Он разделял любовь на всех, но при этом в его сердце все равно оставалась любовь, потому что он был соединен с ее неистощимым Источником, с вечной Любовью, со Христом.

Он говорил: «Вопрос, куда поместит меня Бог после моей кончины, меня не занимает. Самого себя я отбросил в сторону. Я делаю добро не для того, чтобы попасть в Рай».

Старец говорил: «Для меня предпочтительнее, чтобы хоть немного вкусили Рая те несчастные, которые живут вдали от Бога. Ведь мы, по крайней мере, попробовали, что такое райская радость, тогда как они уже в этой жизни живут в адской муке». Старец просил Бога, чтобы Он освободил одну несчастную душу, мучавшуюся в адских мучениях, а его самого послал бы на ее место.«Молил бых ся бо сам аз отлучен быти от Христа по братии моей»[233] — писал святой апостол Павел. Насколько же близко было расположение Старца Паисия к этим апостольским словам!

Монахам Старец советовал: «Возделывайте дух братской любви. Сперва мы должны доставить покой своему брату — после этого жизнь монаха становится Раем. Помню, когда я жил в общежительном монастыре, каждый стремился доставить покой своему брату, облегчить его участь. Ведь Христос сказал: “То, что вы делаете этому бедному брату, вы делаете Мне Самому”. Если человек помогает бедняку, несчастному, то подумай, что бы он сделал, если бы на месте этого несчастного был Сам Христос»[234].

Об отношениях между людьми Старец говорил: «Отправной точкой любых наших действий должна быть мысль не о том, как поудобнее устроиться самим, но о том, как облегчить участь нашего ближнего, доставить ему покой. Тогда всем будет хорошо и между людьми будет царствовать любовь».

И разве не было бы несправедливым, если бы после того, что Старец отдал все Богу и человеку, и Бог с избытком не дал бы ему Свою Благодать? Он был возлюбленным чадом Божиим, и Бог, слыша его молитвы, отвечал на них чудесами.

Любовь была добродетелью, присущей Старцу по естеству. «Я с детства имел любовь у себя в крови», — говорил он. Потом эта естественная любовь была очищена им в горниле подвигов и в высшем горниле умной и непрестанной молитвы. Эта любовь превратилась, дошла до Божественного рачения так Святые Отцы называют «любовь, простирающуюся к Богу».

Если Старец так сильно возлюбил людей, то насколько больше была его любовь к Богу?

Один человек сказал ему: «Я хочу почувствовать, что такое Божественное рачение». Старец только улыбнулся. «Послушай-ка, — ответил он, — ведь грудной младенец сперва питается молоком, потом сметаной или кашкой. Потом ему дают суп, а уж когда подрастет — начинает есть отбивные. Представляешь, если дать отбивную грудному младенцу? Ведь он не сможет ее прожевать и задохнется». Еще Старец говорил: «Мы должны достичь любви Божией, достичь того, чтобы наше сердце ликовало, билось от радости. Пока не придет Божественное рачение, необходим непрестанный подвиг. Когда оно придет, нам не захочется ни есть, ни спать — как авве Сисою. Поняв, что такое любовь Божия, человек достигает божественного умопомешательства. Но как жаль: мир этой любви не понимает». Рассказывая о некоем человеке, достигшем состояния Божественного рачения, Старец открывает то состояние, в котором находился сам: «Как котенок, который кувыркается и ласкается у тебя в ногах, трется о них и лижет их, так и ты, сойдя с ума от любви ко Христу, ласкаешься и трешься у Его ног. Когда любовь Божия овладеет человеком в высокой степени, человек тает, сгорает. Толстые кости человеческого тела становятся мягкими, как восковые свечи. Когда человек достигнет Божественного рачения, он становится похож на пьяного. Он пленяется Божественной любовью, его не может занять ничто другое. Ко всему он становится равнодушным, подобно тому пьяному, к которому прибежали сказать, что горит его дом, и тот ответил: “Ну и пусть сгорит”. Поэтому лучше человеку недолго пребывать в состоянии Божественного рачения».

Безгласные свидетели Божественного рачения Старца — иконы Пресвятой Богородицы и Распятого Христа из его кельи, священные изображения на которых истерты и размыты от его горячих лобзаний и слез. Однажды Старец приял такую великую Благодать, почувствовал такую любовь, что не смог этого вынести: у него подкосились колени. Эта великая любовь Старца выражалась в его исполненной боли молитве о людях.

Он желал любить Бога от всего сердца и поэтому говорил: «Даже если бы наше сердце было таким большим, как солнце, то все равно не стоило бы разделять его на части. Но что мы оставим Христу, разделяя его на части сейчас — когда оно размером с кулачок?»

В письме от 6 апреля 1969 года Старец пишет: «Когда человеку удастся освободиться от всех и от всего, тогда он может почувствовать великую любовь Божию, которая овладевает им и делает его Божиим рабом».

Эту любовь Старца чувствовали и дикие звери, и не знавшие греческого языка бедуины. Именно она трогает сердца нынешних измученных молодых людей. В лице Старца юноши и девушки находят нежного отца, у него они обретают ту любовь, которой были лишены. Многие из них, хотя и не знали Старца лично, приходят на его могилу, увлажняя ее слезами, чувствуя, что Старец оттуда, где он сейчас находится, обнимает их своей благородной любовью. 

Глава вторая

БЛАГОДАТНЫЕ ДАРОВАНИЯ СТАРЦА

 

 Преодоление законов естества

В этой главе собраны свидетельства о том, как перед Старцем Паисием отступали законы естества и как иногда сам он действовал, заставляя их отступать или терять свою силу.

Как и все люди, Старец укрывался от дождя под зонтом и плащом. Он не был «непромокаемым», наоборот — очень быстро простужался от холода и сырости. Однако бывали случаи, когда — Бог знает, по какой причине, — находясь под дождем, он оставался сухим. То есть когда вокруг хлестал ливень, на него не попадало ни капли.

«Однажды, — рассказывает господин Константин Куцоянис, — я на машине повез Старца из монастыря святого Иоанна Предтечи на Халкидике в Суроти. Когда мы ехали, шел такой ливень, что казалось, будто на землю полились все небесные воды. У входа в Суроти нас ждали сестры с зонтами и плащами, чтобы укрыть выходившего из машины Старца от дождя. Они стали показывать мне, чтобы я подъехал как можно ближе. Однако совершенно чудесным образом, в тот момент, когда Старец выходил из машины, в радиусе двух метров дождь прекратился, хотя за пределами этой линии творилось невообразимое. Когда Старец вышел из машины, попрощался со мной и вошел в здание, по крыше и стеклу автомобиля опять с огромной силой полил дождь».

О подобном случае свидетельствуют и два монаха, живших в келье недалеко от «Панагуды»: «Дело было зимой. Всю предыдущую ночь, целый день и еще одну ночь был ужасный ливень. Поток, отделяющий “Панагуду” от той кельи, где жили мы, стал очень бурным, и перейти его было невозможно. Вода поднялась очень высоко, унесла мост на пути к “Панагуде” и еще один маленький мостик чуть ниже. Других мостов через поток нет. И вот в тот день Старец пришел к нам в келью. Дождь лил, буквально, как из ведра, но мы обратили внимание на то, что обувь Старца была совершенно сухой и чистой. Конечно, он пришел под зонтиком, однако, если даже под зонтиком пройти десять шагов под таким проливным дождем, вымокнет не только обувь, но и весь подрясник до нитки. Нас очень удивило то, что он был сухим, но еще больше — то, что он смог перейти через поток! Когда он от нас уходил, мы из любопытства хотели пойти за ним, но он нам не позволил».

Свидетельство господина Георгия Куркулиотиса из города Коринфа: «В феврале 1979 года я посетил Старца Паисия в каливе Честного Креста. Калитка во двор была открыта. Я кричал, кричал, стоя за калиткой, но никакого ответа не получил. Было восемь часов утра, и я остался ждать. Вдруг я увидел Старца Паисия прямо перед собой и очень растерялся. “Я был здесь, Георгий”, — тихо сказал он мне. Потом я рассказал двум духовникам о том, как он мне явился, и они объяснили мне: “Он был перед тобой и появился, когда захотел сам”».

Свидетельство господина Елевферия Тамиолакиса, с острова Крит: «Когда Старец жил в “Панагуде”, я приехал на Афон, чтобы встретиться с ним. Я переживал большие трудности, мне надо было обязательно его увидеть. Я подошел к задней калитке и стал кричать, но никто не отвечал. Я направился в келью отца Григория, но там тоже никого не застал. Тогда я вернулся в “Панагуду” и каждые две-три минуты кричал, зовя Старца по имени, и стучал в железное клепальце возле калитки. Но Старца нигде не было.

Я уже решил уходить, спустился к потоку и стоял на берегу среди глубокой тишины, не зная, что мне делать. Я не хотел уходить, потому что моя судьба, в буквальном смысле слова, зависела от решения Старца. Вдруг прямо над ухом я услышал: “Елевферий!” Я обернулся и увидел Старца в трех метрах от себя. У меня дыбом поднялись волосы, ведь я был на берегу абсолютно один, не слышал ни шагов, ни звуков — совершенно ничего и не заметил никакого движения. Было лето, поток был сухим, и вокруг царило безмолвие. Даже если бы рядом со мной пролетела муха, я бы ее услышал.

Увидев Старца, я замер, глядя на него и стараясь убедиться, что это именно он. Потом подбежал к нему, поклонился, поцеловал ему руку и спросил, где он был, почему столько времени меня не слышал и как смог появиться рядом так неожиданно. Он, ничего не объясняя, сказал только, что находился глубоко в лесу и “получил извещение” о том, что я в нем нуждался. Он попросил меня сказать, зачем я пришел, и когда понял, что рассказывать придется долго, предложил где-нибудь сесть. Мы перешли через поток и сели на землю метрах в двух от главной тропинки, ведущей в “Панагуду”.

Я начал рассказывать Старцу о своих проблемах, и вдруг, услышав голоса спускавшихся по тропинке людей, перешел на шепот. “Говори нормальным голосом, благословенная душа, — сказал мне Старец, — не бойся”. Я продолжал рассказывать. Услышав голоса совсем близко, я замолчал. “Да говори же, говори, — сказал мне Старец. “Но, Геронда, — шепчу я ему, — они нас услышат, придут сюда все, и тогда я точно не смогу рассказать Вам то, о чем хочу”. — “Не бойся, — ответил он, — говори обычным голосом, не шепчи”. И вот, я говорил обычным голосом, не шептал, а Старец отвечал мне тоже обычным голосом. Посетители, держа путь к Панагуде, прошли в двух метрах от нас, и нас не увидели и не услышали.

Было необъяснимо и чудесно и внезапное появление Старца передо мной, и то, что мы остались незамеченными. Однако, воспринимая его святость как что-то естественное, я и эти события посчитал естественными для него. Ведь раньше, в простоте сердца, он рассказывал мне, как в его келье являлись Ангелы и Святые. Этими рассказами он открывал мне тот мир, о котором я знал, что он действительно и неложно существует, поскольку действительным, неложным и святым был тот, кто мне об этом рассказывал».

Часто во время молитвы Старец поднимался на воздух, возвышаясь не только духовно, но и телесно. Иногда его видели над землею не только во время молитвы, но и когда он работал или куда-то шел.

Когда он жил в келье Честного Креста, с ним произошло необыкновенное событие, о котором сам он рассказывал так: «Молясь — не знаю, что со мной произошло, — я поднялся высоко в воздух и увидел каливу под собой. Ни того, как я поднялся в воздух, ни того, как опустился обратно на землю, я не понял».

Свидетельство святогорского монаха: «Однажды я посетил Старца в “Панагуде”. Когда я пришел, он клал у себя в келье печь из кирпичей. Он сделал из досок козлы, на которых лежали кирпичи и раствор, и сам встал на эти козлы. Он работал, а я увидел, что он стоит на воздухе на высоте тридцати сантиметров над доской. Сперва мне показалось, что я плохо вижу. Но потом я убедился в том, что он действительно стоял на воздухе! А потом я вновь увидел его стоящим на доске».

Куда бы Старец ни приходил, он разливал вокруг себя Божественную Благодать. «Если человек, имеющий в себе Благодать, куда-то идет, то вокруг него сразу же, подобно электрическому току, разливается та духовная нежность, которую он имеет в себе. Если же человек находится в бесовском состоянии, то он тоже распространяет вокруг себя то, что у него внутри. Наше собственное духовное состояние воздействует и на других».

Старец знал о той Благодати, которую дал ему Бог, и делился с другими тем богатством, которое у него было, если они в этом нуждались.

Рассказ господина Василия Мурохидиса из города Коницы: «Когда мне было шесть-семь лет, Старец Паисий жил в монастыре Стомион. Однажды мы, дети, вместе со Старцем пошли из города в монастырь.

Подъем был очень трудным и крутым. Увидев, что я устал, отец Паисий сказал: “Василий, когда ты будешь уставать, осеняй себя крестом, опирайся своей палочкой в меня и иди дальше”.

В одном месте мы увидели, что на тропинку упал большой камень, объемом где-то в полтора кубометра.

— Отец Паисий, — сказал я ему, — вот если бы приехал экскаватор, то он отодвинул бы эту глыбу на обочину.

— Исключено, — отвечает он. — Где мы найдем экскаватор? Ведь ты сам экскаватор — вот тебе и придется двигать глыбу.

— Я не могу, я маленький!

— А ты Постараешься, перекрестишься, прочитаешь“Отче наш” и справишься. Я тебе тоже буду помогать. Ты будешь толкать камень, а я буду толкать тебя.

Я уперся, стараясь столкнуть глыбу, а он только чуть прикоснулся к ней рукой, и она покатилась в обрыв. Обрыв был рядом, и она покатилась быстро: перевернулась и полетела вниз. Казалось, что весом она была не более трех килограммов. Тогда я не осознал чудесность этого события и понял кое-что только потом, когда немного подрос»;

Свидетельство господина Георгия Куркуолиотиса из Коринфа: «Когда я приходил в келью Старца, он после беседы меня провожал. Обычно он легко похлопывал меня по голове и по плечу. Первое время я не до конца понимал, Какую помощь получал от этого простого прикосновения. Однако потом осознал, что таким образом я приобретал силу, бодрость и оптимизм. Когда иной раз, провожая меня, Старец забывал похлопать меня по голове, я просил его: “Геронда, перекрести меня”. А он мне отвечал: “Я ведь не священник… Но раз ты этого хочешь…” — и клал мне на голову ладонь. В этот момент я чувствовал, как в меня из него переходит какая-то сила. Я уходил с легким сердцем и разрешенными проблемами. Старец был исполнен Божественной Благодати».

Свидетельство господина Ангелоса Хорозидиса, офицера полиции из города Салоники: «Однажды мы возвращались со Святой Горы в Салоники с отцом Паисием и с отцом Григорием из монастыря Честного Предтечи в селении Метаморфоси. До Салоник было еще 150 километров, а я был как выжатый лимон, потому что не спал более тридцати часов. Оба Старца сидели на заднем сиденье автомобиля. Батюшка Паисий в какой-то момент сказал мне: “Устал ты. Отдохни-ка, я сам порулю”. Он пролез между сиденьями и сел впереди. Конечно, за руль Старец не садился: он и не умел водить машину. Он сказал это в шутку, однако необыкновенность заключалась в том, что я не понял, как мы доехали до Суроти, — я был свеж и полон сил».

Брат Старца Лука рассказывал: «Отец Паисий жил тогда в монастыре Стомион. Однажды на тропу, ведущую из города в монастырь, упал большой кусок скалы. Собралось много народа, чтобы с помощью деревянных рычагов сдвинуть его с места, но старания были тщетны. Потом все ушли, а Паисий мне сказал: “Ну давай, иди и ты”. Я немного отошел, спрятался в кусты, чтобы посмотреть, что он станет делать. Он, осенив себя крестом, взялся за эту глыбу, поднял ее, словно она была стулом, и отбросил в сторону от дороги!»

Священник одного из коницких храмов отец Харалампий Анастасис рассказывает: «Однажды я приехал на Святую Гору на престольный праздник в лавру святого Афанасия. После престольного праздника я шесть часов шел пешком в “Панагуду”, чтобы увидеть Старца, которого не видел двадцать пять лет. Я встретил его в лесу недалеко от каливы. Он тут же узнал меня и — удивительное дело! — вспомнил точную дату, когда меня рукоположили во диакона, когда во священника. Я сказал ему: “Отче, окажи любовь, может, немножко покушаем?”

— Покушаем, — говорит, — у меня есть, что покушать.

Он показал полиэтиленовый мешочек, в котором лежало три очень маленьких помидора и полтора сухаря. Я подумал: “Так вот что мы покушаем?” Не удержавшись, я спросил: “Геронда, что нам здесь есть? Я со вчерашнего дня ничего не ел. Мне и двадцати таких помидоров будет мало”.

А он мне ответил: “Отец Харалампий, мы помолимся, ты эти помидоры благословишь, и еще останутся лишние”.

Он развязал мешочек, разрезал его края таким образом, что из него получился крест, и разложил его как скатерть. Передо мной он положил два помидора и один сухарь, а себе оставил половину сухаря и один помидор. Ну что же, помолились мы, как положено, и Старец попросил: “Отче святый, благослови”. Я благословил, и мы сели есть. Куда подевался мой голод?

Я был совершенно сыт, словно кто-то закрыл мне горло, и мне перестало хотеться есть. Я наелся одним сухарем, даже не смог его съесть полностью — немножко оставил. Мне хотелось только пить. А Старец все приговаривал: “Кушай, отец Харалампий, кушай!” — “Да куда тут кушать, Геронда, знаете, как я наелся!”

Потом весь день я заходил в разные кельи, монастыри, но не мог ничего есть, и даже обычное угощение, которое дают паломникам в святогорских монастырях, мне было съесть не под силу. Я только просил монахов: “Воды, воды, дайте мне воды!”

Я ушел от Старца под сильным впечатлением, и когда брел один по святогорским тропам, восклицал: “Что же это было за благословение?! Оно было подобно тому, которым Христос благословил пять хлебов и две рыбы, и насытились пять тысяч мужей, не считая жен и детей. Это было благословение Господне!”»

По смирению Старец не только не хотел фотографироваться и избегал этого, но и проявлял в таких случаях неудовольствие и даже сердился. Он уступал, соглашаясь, чтобы его сфотографировали, только перед чутким и смиренным человеком, чтобы не ранить его отказом, чтобы тот человек не истолковал отказ собственным недостоинством. В таких случаях Старец предпочитал огорчиться сам, но не огорчать брата. В жертву любви он приносил даже свое смирение.

Многие пытались сфотографировать Старца тайно или явно, в то время как он стеснялся выразить несогласие в присутствии игуменов, епископов или во время Крестного хода. Некоторые фотографии действительно выходили хорошо, однако чаще на фотографиях Старец получался неудачно. Обычно на фотографиях Старец выглядит огорченным из-за того, что его фотографируют, так что смотрящий на фотографию чувствует себя виноватым.

Однако есть много свидетельств и о том, что, когда Старца тайком или исподтишка фотографировали без благословения, он чудесным образом не фотографировался, «не попадал» в фотообъектив. В одних случаях засвечивалась пленка или ломался фотоаппарат, а в других — фотография выходила хорошо, но Старца… на ней не было!

Профессиональный фотограф, господин К., рассказывает: «Однажды я посетил Старца и получил большую помощь от его богопросвещенных советов. Однако еще больше меня привела в умиление его чрезвычайная любовь и жертвенность. Болезнь совершенно лишила его сил, он очень страдал от боли. Однако, поняв, что я нуждаюсь в его совете, он забыл о своем собственном состоянии, прилег во дворе на пеньках (ведь он не мог тогда ни стоять, ни сидеть) и стал со мной беседовать. Когда я уходил, мне захотелось его сфотографировать, чтобы, глядя потом на его фотографию, вспоминать о нашей благословенной встрече. Однако, зная, что он откажется фотографироваться, я из-за спин других паломников сделал два снимка. Но Старец, хотя я в тот момент ничего и не понял, помешал съемке по-своему: после проявления пленки, оба кадра были совершенно черными, такими, словно бы я делал эти фотографии, забыв снять крышку с объектива!»

«Однажды, — свидетельствует другой паломник, — я пришел в “Панагуду”. Там никого не было. Я понял, что сам Старец был в келье, потому что навесной замочек на деревянной двери, которая вела в дом, висел открытым. “Какая удача!” — подумал я. Я поместил среди веток свой фотоаппарат так, чтобы его не было видно, навел его на дверь кельи и постучал в железное клепальце. Как только Старец вышел на порог, я нажал на спуск. Ах, как мне было радостно!..

Однако представьте мое изумление, когда, проявив пленку, я увидел, что, хотя дверь вышла очень четко, Старца Паисия на пороге… не было!»

Подобное происходило и в случаях, когда беседу со Старцем хотели записать на магнитофон. То заклинивало кассету, то магнитофон переставал записывать, то на записи было все что угодно — голоса третьих лиц, пение птиц, шумы — кроме голоса самого Старца!

Свидетельство одного студента: «Однажды с однокурсниками я посетил Старца Паисия. Мы начали беседу, и Старец, догадавшись, что мы записываем ее на диктофоны, велел нам их выключить.

Мои товарищи выключили диктофоны, но я — поскольку мой диктофон был спрятан как следует — решил его не выключать. В какой-то момент Старец вновь сказал: “Да выключите вы Свои магнитофоны!” — и добавил: “Да и хотя бы вы их не выключали — все равно они ничего не запишут”.

Когда мы уходили от Старца, я выключил диктофон не сразу. Потом я стал слушать кассету и убедился, что и до беседы со Старцем, и после нее запись была нормальной, а беседа Старца с нами на кассету не записалась ».

Свидетельство господина Георгия Куркулиотиса: «Однажды к Старцу пришла группа студентов, один из которых принес с собой маленький магнитофон, чтобы записать беседу. Вдруг Старец повернулся к нему и сказал: “Та штука, которая спрятана у тебя в кармане, ничего не записала”. Молодой человек похолодел. И действительно, на кассете не записалось ни одного слова».

Примирение с творением

Старцу Паисию была дана Благодать — подобно Адаму до его падения и многим Святым нашей Церкви — свободно обращаться с дикими зверями так, чтобы те ему не вредили. Дикие животные интуитивно чувствовали великую любовь Старца и чистоту, которую имел человек до падения. Известно, что если человек вновь восстановит в себе первородную и первозданную красоту, утраченную Божественную Благодать, то он станет владыкой твари и будет начальствовать над всеми птицами небесными, пресмыкающимися и зверями. Тогда происходит примирение с тварью. Святые Отцы так говорят о состоянии человека до грехопадения: «Если Бог пребывает в ком-то, то ему подчиняется все — как Адаму, до преступления им заповеди Божией»[235].

Старец говорил: «Если человек поставит себя на место другого, то потом он может возлюбить всех: и людей, и животных — даже самых диких. Он вмещает в себя все [творение], а сам выходит из себя ради любви.

Вот, например, я вижу дикое животное и думаю, что я тоже мог быть бы таким животным. Ведь Бог хозяин, и Он мог бы сотворить меня зверем. Если я поставил себя на место животного, я стану его любить и мне будет жаль даже змей. Подумайте: мне бы понравилось, если бы я, будучи змеей, выползал погреться на солнышке, а кто-то подбегал бы ко мне и бил меня палкой, разбивал мне голову? Божественная любовь извещает о себе диких животных. Животное способно отличить человека, который его любит, от охотника, который хочет его убить. Человека, который его любит, оно не боится и приближается к нему. Раньше я думал, что такой интуицией обладают все дикие животные, кроме змей. Однако потом я убедился в том, что и змеи имеют точно такую же интуицию. Ее имеет даже гадюка — которая по сравнению с другими змеями как коза по сравнению с овцами».

Как-то раз один диакон спросил Старца: «Геронда, я слышал, что у Вас есть змеи. Неужели это правда?» Старец ответил: «Да, дьякон, правда. Змеи живут у меня вот здесь, в сердце. Когда тебя рукоположат во священника и сделают духовником, приходи — и я тебе их покажу».

Житель города Коницы, господин Георгий Папа- темистоклеус прислал следующее письменное свидетельство: «Когда Старец Паисий жил в монастыре Стомион, мы приходили туда почти каждые субботу и воскресенье, нас как будто тянула к нему необъяснимая сила. Там мы находили мир, рядом со Старцем умиротворялся наш дух и наша душа. Одновременно мы тоже старались помочь ему в разных работах. Однажды он послал меня в монастырскую кладовку за мотыгой и лопатой.

— Георгий, — сказал он мне, — ты там увидишь двух змеек. Не бойся: они неопасные.

Я зашел в кладовку, направился было к инструментам и вдруг увидел двух огромных полозов, которые тоже поползли в сторону, где стояли лопаты и мотыги. Я в ужасе попятился и был готов убежать. Вдруг сзади я почувствовал худую, но твердую руку Старца. Остановив меня, он мирным и тихим голосом “приказал” змеям: “А ну-ка ползите в свой угол, не видите разве, что Георгий боится?”

Потом он пошел за мной, поняв, что змеи сильно меня напугали. Я обернулся, чтобы посмотреть на него, но он опустил глаза вниз.

В другой раз в монастырской кухне я услышал голос одного из школьных друзей Старца Паисия: “Ну дай же мне, отец Паисий, его подстрелить!” Я увидел, что этот человек поднимал ружье и целился, а Старец своим сладким и мирным голосом говорил ему: “Нет, Янис, ведь у него же крест на голове!” Я свесился из окна и увидел ничего не подозревающего зайца с черным крестиком на лбу, который сидел недалеко от монастыря.

Вообще зайцев он подзывал так, как мы зовем кошек, и они рядом с ним жить не боялись.

А этого зайца Старец поймал на монастырском огороде среди посадок фасоли. Вот тогда он и нарисовал ему на лбу крест и предупредил своего зятя (мужа своей сестры) Василия и других охотников, чтобы они были внимательны и его не подстрелили».

Однажды во двор монастыря Стомион забежали два медвежонка. Старец схватил их за загривки и сказал: «В другой раз внутрь монастыря не заходите. Если хотите, чтобы я вас покормил, идите к задней двери, которая ведет на кухню», — и он показал им, где эта дверь. Об этом случае послушнику монастыря Стомион Павлу рассказали два жителя Коницы.

Паломник с Кипра М. С. рассказывает: «Однажды в “Панагуду” пришла группа кипрских паломников. Старец сказал им, чтобы они сами взяли из коробки лукум. Как только они открыли крышку, они стали глядеть друг на друга в недоумении. В коробке с лукумом было полно Муравьев. Видимо, кто-то из паломников плохо закрыл крышку, хотя Старец написал на крышке, чтобы ее закрывали плотно. Муравьев было так много, что лукума под ними даже не было видно, он казался черным.

Поняв, в чем дело, Старец взял из коробки кусочек лукума, отложил его в сторону и ласково, но в то же время серьезно и строго сказал муравьям: “Этот кусок ваш. Идите и ешьте его, а другие куски оставьте людям”.

Мы в изумлении наблюдали, как муравьи, оказывая послушание Старцу, выползли из коробки, сползлись к “своему” лукуму и стали его есть».

Свидетельство насельника скита святой Анны монаха Алипия: «Я познакомился со Старцем, когда мне было пятнадцать лет. Благодатью Божией я стал монахом в монастыре Кутлумуш. Из монастыря я каждый день приходил к Старцу и встречался с ним. Я слышал, что он творит чудеса, и мне захотелось тоже увидеть какое-то из его чудес. Этот помысел не оставлял меня целый месяц.

Однажды утром в начале ноября я пришел к нему в келью и застал его во дворе. Старец был один, он мыл руки в маленькой бочке. Он впустил меня во двор и велел подождать, потом достал из-за бочки фольгу, в которую были завернуты крошки, развернул ее и поглядел на небо. Птиц вокруг не было. И вдруг их собралась целая стая! Откуда взялось столько птиц, ума не приложу! Одни садились ему на голову, другие на плечи, на руки, а он их кормил. Глядя на это, я не мог пошевелиться. Мое сердце билось в умилении, я смеялся от радости. Старец, улыбаясь, сказал птицам: “Летите к нему”. Он говорил с ними, как с людьми. Помню, как он говорил одной птахе, которая сидела у него на руке: “Ну, лети же и к нему, лети, ведь он тоже наш человек”. 

 Молитвенник о всем мире

Какое-то время на калитке, которая вела во двор «Панагуды», висела табличка:

«Напишите, что вы хотите мне сказать, бросьте записку в ящик, и я больше помогу вам молитвой, чем многими разговорами. Так у меня будет время помочь и другим страдающим. Сюда я пришел ради молитвы, а не ради того, чтобы изображать из себя учителя. 

 Монах Паисий».

Первое чувство было таким, что в этом месте скрыта некая духовная рация и монах, заключивший себя за ограду проволочной сетки, несет очень важное послушание: посылать сигналы Богу, то есть молиться. Даже из этой записки видно, какое значение придавал Старец молитве за мир. Он судил по конечному результату и видел, что молитва полезнее и результативнее, чем беседа с людьми и переписка с ним.

Молитва Старца имела два крыла. Одно из них — сердечная боль. «Часто, — говорил Старец, — даже одно сердечное воздыхание равно по силе целой молитве, целым часам молитвы, целому Всенощному бдению». Другим крылом его молитвы была праведность. «Без праведности, справедливости молитва услышана не будет, — говорил он»[236].

Молитва Старца о мире — совокупность и результат всего его духовного состояния, особенно — его великой любви.

Редкий дар молитвы о мире дарован Старцу после его великих подвигов. Он был молитвенником обо всем мире. Обо всех он молился как о самом себе. Его молитва была непрестанной, сердечной, чистой и результативной. Он разделял ее на три части: о себе самом, о живых и об усопших. Но в действительности о других он молился больше, чем о себе.

Он обобщал и расширял свою молитву так, чтобы она включала в себя всех людей. Молясь о ком-то имевшем особую нужду, например, о юноше, сбившемся с пути Божия, Старец прибавлял: «Помяни, Господи, всех молодых и помоги им». Или, например, когда он молился о каком-нибудь болящем Николае, то добавлял: «И всех Николаев помяни, Господи».

В молитве за весь мир Старцу помогало чтение Псалтири с разными прошениями на каждом псалме — как разделил ее преподобный Арсений Каппадокийский. Разница была лишь в том, что Старец обобщал эти прошения: к примеру, преподобный Арсений читал Первый псалом при посадке виноградника или деревьев — чтобы они приносили плод. Старец же Паисий, читая Первый псалом, просил Бога не только о насажденных деревьях, но и о младенцах, зачинаемых в материнской утробе, чтобы с самого начала они имели благословение Божие и принесли плод. Или, например, псалму, читаемому во время бури, Старец прибавлял: «Христе мой, неужели Ты не видишь ту бурю, которая обуяла мир и его смущает?» И он просил, чтобы вместе со вздымающимися морскими волнами Бог умирил взволнованное и встревоженное человечество. Таким образом, его молитва обнимала весь мир. Потом он откладывал Псалтирь в сторону, и его ум погружался в сердечную молитву о людях и о всей твари.

Молитва отнимала его силы, потому что, говоря Богу о страданиях людей, прося Его об их спасении, он весь, без остатка соучаствовал в человеческой боли. Он «чувствовал многую боль, но и многое утешение». Множество человеческой боли, которую он видел вокруг, заставляло его выходить из пределов своего «я». Окружающие видели, как Старец едва передвигает ноги от усталости, видели его изнемогшие от поста колени, видели, как его скудельный сосуд — то есть тело — был готов прохудиться от немощей. Однако молитвы о мире он не оставлял.

Он говорил: «Молитва о мире оказывает большую помощь, особенно если ей сопутствует сердечная боль. Но если я сижу нога на ногу, развалясь в кресле и окруженный различными удобствами, то в боли другого человека я не участвую».

Молитву Старца сопровождали пост, труд, поклоны и, главным образом, смирение. Он говорил: «Будем просить [Бога] смиренно. Я в своей молитве говорю так: “Боже мой, я не человек, а скот. Помилуй и меня, и весь мир”».

Старец верил в то, что несет ответственность за беды и несчастья других людей: «Если бы я был святым и Бог слышал мою молитву, они бы не страдали». В письме от 14 марта 1971 года он писал: «И вот, поскольку окаянный Паисий окаянен, из-за него мучаются многие души. Они мучаются из-за того, что Паисий не стяжал Благодати, чтобы с помощью Божией помогать людям, которым нельзя помочь по-человечески». Он говорил: «Давайте думать, что это мы виноваты в том, что какой-то больной не может выздороветь. Ведь Христос сказал, что Он дает нам власть творить чудеса — а мы не делаем ничего». Старец добавлял: «Что мне делать, отец мой, ведь ко мне приходят люди, просят моей помощи, а я не могу им помочь. Мои недостатки — причина того, что я не могу стать любимым чадом Божиим. Если бы я им был, то Бог слышал бы мою молитву».

— Геронда, — возражал собеседник, — тогда почему люди к Вам идут?

— Знаешь, в чем тут дело? Я понял, что мир просто нуждается в любви. Ко мне приходят души, которым больно, и я просто-напросто отношусь к ним с каплей терпения».

Однако сами люди думали по-другому и поэтому шли к нему сплошным потоком. Чувствуя свою нищету, Старец, подобно доброму нищему, падал на колени, простирал руки к Богу и просил Его помочь каждому. Он умолял Его такими словами: «Христе мой, прошу Тебя, помоги этому парализованному, чтобы он мог хоть немножко ухаживать за собой сам». Или: «Пресвятая моя Богородица, я снова тревожу Тебя…» — и так далее.

Обычно Старец ставил перед иконами в архондарике своей кельи маленькие и большие свечи из чистого воска, возжигая их о здравии приходивших к нему людей. По ночам он зажигал свечи в железной коробке с дырочками в форме крестов и молился обо всем мире. Однажды, придя к нему, знакомые монахи увидели, что царские врата в его храмике отворены, и перед ними стоит большой подсвечник с возжженной свечой. Кто знает, может быть, это было «прилежным молением» Старца о чем-то очень серьезном?

Когда надо было молиться о серьезных вопросах, когда наш народ и Церковь обуревали острые кризисы, он советовал знакомым монахам: «Надо как следует ухватиться за четки». Старец имел в виду, что нам надо много молиться, потому что в этом есть большая нужда. Конечно, Старец просил монахов молиться для того, чтобы побудить их к молитве, однако, главным образом, для того, чтобы, когда его собственная молитва будет услышана, сам он мог «скрыться за их спины».

Сам Старец молился много, но он хотел, чтобы вместе с ним в молитвах сообща трудились другие. «Если бы я мог, — говорил он, — то устроил бы молитвенную артель, в которой молитва не прекращалась бы ни на минуту. Мир очень нуждается в молитве».

Накануне праздника святого Спиридона два монаха шли на Всенощное бдение в монастырь. По дороге они зашли к Старцу Паисию за благословением. Он вышел к ним с покрасневшим лицом и выглядел очень расстроенным. Он сказал отцам: «Молитесь на бдении, куда вы пойдете, и другим отцам скажите, чтобы они тоже молились. В Румынии творятся жуткие вещи: началась Гражданская война и убивают многих людей». Это были дни, когда свергли режим Чаушеску. Старец по своему «духовному телевизору» увидел происходившее и соучаствовал в испытаниях румынского народа, испытывая боль и усердно молясь за него.

Старец имел твердое убеждение, что его монашеский долг — молиться о других. Каждого, заходившего к нему в келью, он, по его собственному выражению, «привязывал к своим четкам», то есть молился за него по четкам.

Отец попросил Старца помолиться, чтобы сын порвал с дурной компанией. Вскоре отец пришел снова поблагодарить Старца за те изменения, которые произошли с его сыном. Старец ответил ему: «С той компанией он развязался, но вот отсюда — он показал на четки — уже не отвяжется». Старец хотел сказать, что молиться за юношу не перестанет. Впоследствии сын этого человека с недоумением признался: «Не знаю, что со мной произошло: безо всякой внешней причины и повода мне расхотелось водить дружбу с этими ребятами».

Старец молился обо всех, а Бог давал необходимое каждому. «Вы поглядите, — говорил Старец, — сколько народа получает помощь от молитв! Они получают Божественную помощь, потому что имеют на нее право. А Бог выберет подходящий момент, чтобы эту помощь оказать. Когда молитва сильна, с Неба снисходит Сам Христос и помогает нуждающейся душе. Если человек имеет дерзновение в молитве, то он похож на министра, который просит о чем-то премьер-министра, и тот выполняет его просьбу».

Один святогорский монах рассказывает: «Перед демобилизацией со срочной службы в армии я получил отпуск и приехал на Святую Гору, где впервые встретился со Старцем Паисием. Я спросил его о том, что касалось меня лично, а потом рассказал о своем близком друге, который хотел жениться, однако родители девушки были против. В отчаянии он хотел покончить жизнь самоубийством. Когда я приехал в родной город, то несколько раз за отпуск встречал этого парня. И он мне говорил: “Я хочу наложить на себя руки, но меня словно что-то удерживает”.

Уволившись в запас, я решил приехать на Святую Гору и стать монахом. По дороге на Афон я заехал в Суроти и там встретился со Старцем. Со времени нашей последней встречи прошло семь-восемь месяцев. Старец с участием спросил меня: “А как поживает твой друг (и он назвал его имя)?” Только тогда я осознал, что все это время, все эти месяцы Старец молился о моем друге, и его молитвы помешали тому себя погубить». Старец особо подчеркивал то, что «приношение монаха — это молитва о мире. Вместо того чтобы посещать заключенных в тюрьме, он молится об усопших».

Однажды Старца спросили: «Сколько времени мы должны молиться об усопших? Неужели своей молитвой ты сможешь извлечь душу из ада?» Старец ответил: «Из своего опыта я знаю только то, что посредством молитвы душа усопшего человека из мрачного, сырого каземата может быть переведена в более приличную комнату. Тебе этого мало?»

Одному монаху Старец сказал: «Тебе что, нечем заняться? Я найду тебе дело. Клади поклоны об усопших. Знаешь, какую они испытывают нужду?»

Молитва Старца становилась поводом для помощи многим душам, поэтому диавол старался его молитве помешать. Старец говорил: «Искуситель находит способы, чтобы нам помешать. Он посылает мне людей, чтобы они отрывали меня от молитвы. Однако происходит и противоположное. Я понимаю, когда приходят люди, которых мне посылает Бог».

Однажды ночью монах, живший недалеко от Старца Паисия, услышал, как из его кельи доносятся песнопения. Он спросил Старца, что за песнопения слышались ночью с такого-то по такой-то час. Это было время, которое Старец посвящал молитве. Отец Паисий удивился. Он не знал, о каких песнопениях идет речь. «Нет, — ответил он, — я на Утрене не пою, совершаю ее по четкам». Кто знает, может быть, это было пение Небесных Сил, которые помогали Старцу в его молитвах и возносили их к Богу?

Поистине мир стоит молитвами Святых, как написано о преподобном Антонии Великом:«Вселенную утвердил ecu молитвами твоими, отче преподобне».

Мы не знаем, были ли случаи, когда Старец Паисий своими молитвами утверждал Вселенную. Но не подлежит сомнению то, что он утвердил своими молитвами бесчисленные души людей, каждая из которых имеет цену большую, чем весь мир. Кроме этого, своей молитвой он исцелял больных, освобождал бесноватых, и только Бог знает, скольким людям он без шума помог прийти к Нему и спастись.

Сейчас, когда Старца уже нет рядом с нами, когда он не может возжигать за нас свечи и приклонять колени в молитве за весь мир, мы верим, что, находясь на Небе, он помогает нам лучше и результативней. Доказательство этого — его чудеса и явления, происшедшие после его кончины.

Всю свою жизнь Старец в молитве сгорал подобно свече. Сейчас неугасимая свеча его молитвы непрестанно горит пред Престолом Святой Троицы как ходатайство о спасении каждого из нас.

Благодатный учитель

По общему убеждению всех беседовавших со Старцем Паисием и всех читавших его книги, он обладал даром слова и Богословия — высшим из всех дарований Святаго Духа. Его слово было простым — подобно слову рыбарей-апостолов. Оно было практическим, живым и образным, влекущим к себе, нежным и сладким. Подобно живительной влаге, оно напояло жаждущие души. В рассказах ему не было равных. Старцу удавалось без натуги, естественно вплетать в рассказ забавные истории и шутки. Рассказ становился приятным, образным, так можно было лучше подчеркнуть что-то духовное. Часто он приводил примеры из природы и жизни, «глаголал в притчах». Его слово было ясным, поэтичным и афористичным. Он мог свободно говорить целый день, не готовясь заранее, а слушатели ловили буквально каждое его слово.

Старец не читал лекций, не стремился изобразить из себя учителя. Обычно он беседовал с людьми, приходившими к нему в каливу, или, если в близких по духу монастырях его об этом просили, беседовал с братией, или отвечал на их вопросы.

Он произносил немного слов, однако их было достаточно, чтобы удовлетворить многие вопросы и недоумения. Он обладал умением и рассуждением, оттолкнувшись от малозначащего повода, перейти к превосходному духовному поучению.

Старец Паисий обладал способностью превращать пустые разговоры в духовные. «Слава Богу, мы перекрыли крышу нашей кельи», — сказал ему один святогорец. А Старец, переводя разговор от материального строительства к духовному созиданию, ответил: «Как в доме самое основное — крыша, которая защищает дом от воды, так и в человеке — самое главное, чтобы у него не давала течи голова, то есть чтобы он не принимал помыслы».

Его слово брало людей за душу. «На меня производило впечатление, — говорил бывший наркоман, — то, что двумя-тремя словами Старцу удавалось прийти к взаимопониманию с такими, как я, и пробудить в нас интерес к жизни».

Слова Старца действовали на людей в соответствии с их внутренним расположением: одни приходили в себя и каялись, другие задумывались о жизни, третьи воодушевлялись, четвертые получали утешение. Он не пытался убедить людей рационально, но помогал им духовно.

Изумляет многосторонность Старца, широта его практических знаний, его мудрость и безграничная память. Он был способен духовно руководить монахами и монастырями, разрешать проблемы мирских людей — неженатых и семейных, беседовать с учеными, на которых производили впечатления его знания, и гибкость ума. Он умел снисходить или подниматься до того образовательного уровня, на котором находился собеседник, и до того духовного состояния, в котором тот пребывал. Он принимал во внимание его характер, профессию, происхождение, интересы и другое. Обычно он«глаголал человеком созидание и утешение и утверждение»[237] и «о царствии Божии»[238]. Он старался не богословствовать без причины. Но, если в этом была необходимость, он богословствовал непрельщенно — простыми словами выражая те Божественные откровения, которые были открыты ему на опыте. Богозрение предшествует богословию. Именно оно явило богословом неграмотного монаха. Старец говорил, что «богословие без личного опыта похоже на крота, который пытается описать солнце».

Безусловно, в словах Старца присутствовал и человеческий элемент — как следствие его человеческих знаний и человеческого опыта. Иногда он употреблял фразы: «Помысел говорит мне, что…» или «Я думаю вот как…». Бывали случаи, когда, говоря о текущих, второстепенных событиях как человек, Старец и ошибался — да он никогда и не считал себя безошибочным.

Однако, если речь шла о духовных состояниях и вопросах, о спасении души, Старец внимательно следил за собеседником, вглядываясь ему глубоко в глаза своим проницательным взглядом и одновременно внутренне молясь о нем. Когда он понимал суть вопроса, то начинал «говорить то, что подавалось ему Благодатью»[239]. Его ответы были настолько четкими и ясными, что они извещали людей изнутри и принимались ими как изречения из Священного Писания.

Такой исключительной силой, такой способностью к бесспорному восприятию слова Старца обладали потому, что не были его собственными, но — происходили от Святаго Духа. Старец просто передавал другим Слово Божие, которое снисходило к нему свыше и зарождалось в его сердце. Во все времена это слово являлось «исключительным, совершенным и истинным признаком святых»[240].

В таких случаях он говорил как имеющий власть, с уверенностью, не оставляя возможности для сомнений. Если Бог не давал ему слова и не извещал его, он не отвечал. Он говорил: «Давайте помолимся» — и давал ответ через несколько дней.

От природы Старец Паисий был красноречивым, изящным, искусным и убедительным оратором. Однако высокую цену его дарованию придает, главным образом, не то, как он говорил, но то, о чем он говорил. Его слова обладали силой открывать Царство Божие и изменять души людей, потому что и сам он был духовно изменен Божественной Благодатью.

Высокопреосвященнейший митрополит города Ксанфи Пантелеймон вспоминает: «Советы Старца свидетельствовали о том, что он был человек твердого мудрования, и о том, что его вера опиралась на жизненный опыт несравненно высший, чем те опыты, которые доступны нашему пониманию…

Я слушал, как он говорил, и восхищался его духом. Это был Дух Божий, Который глаголал в Своем избранном сосуде. Это убеждение утверждалось во мне все сильнее и сильнее, превращаясь в непоколебимую. веру и непреложное извещение. Старец Паисий становился для меня руководителем ко Христу, изъяснителем дарований Духа, указателем пути в Небесное Царствие, светом среди моей густой тьмы».

И после кончины Старец помогает людям посредством своих книг. Его книги вызывают небывалый резонанс, с жадностью читаются, переводятся на многие иностранные языки, откликаются в человеческих сердцах, приводят в умиление и трогают как простых людей, так и интеллигенцию.

Оставив нам свое духовное учение, Старец Паисий явился современным учителем духовной жизни. Его слова передаются из уст в уста, действуют посредством Благодати Святаго Духа и приводят души ко спасению. 

 Дарование утешения

Подобно тому как весеннее солнце разгоняет туман и согревает землю, Старец Паисий Благодатью утешения отгонял от людей огорчения и скорбь и утешал каждую измученную душу, которая к нему приближалась.

Многие люди обращались к нему, главным образом, за этим — за утешением. Они приходили к нему в скорби и внутренних нестроениях, а уходили совершенно изменившимися. Даже просто глядя на Старца, человек получал силу и испытывал радость. А если уж человек имел благословение и побеседовать со Старцем, то он чувствовал радость, которая была неведома ему раньше, и уходил от него измененным. Дело было не в словах: примерно такие же слова, какие говорил Старец, мог сказать страдающему человеку кто-то еще. Однако слова Старца Паисия, обладая качественно иной силой, передавали людям Благодать Божию.

Ему удавалось забирать от людей всю человеческую боль и скорбь, переливая в их сердца радость и утешение. Сам он вкушал горечь, однако люди наполнялись радостью и сладостью.

Его искренняя любовь к каждому человеку делала чужую боль и проблемы своими. Эта боль переходила в сердечную молитву о тех, кто испытывал боль. Через Старца действовала Божественная Благодать, особая Благодать утешения.

Люди получали утешение, видя его жизнь. Сам он страдал от многих немощей, однако терпел и славил Бога. Он не просил Бога дать ему здоровье, всегда был в хорошем настроении, его переполняла радость, и он делился ею с теми, кто скорбел. И скорбные люди уходили от него в радости. Утешение, которое он давал, не было ложным. Он подчеркивал значение веры в Бога, значение терпения, славословия, духовного отношения к испытаниям и указывал людям на конец и цель постигших их скорбей. Надеждой на вечную жизнь он услаждал беды и горести жизни настоящей.

К нему приходили монахи, измученные помыслами и искушениями. После краткой беседы с ним они чувствовали себя легкими, невесомыми и уходили от него в радости, словно улетая на крыльях. Они вновь ощущали в себе былую ревность и чувствовали себя так, словно их монашеская жизнь только начиналась. Когда они возвращались в свою обитель, произшедшее с ними изменение было настолько заметным, что собратья спрашивали их: «Ты что, был у Старца Паисия?»

Подходя к его каливе, человек уже чувствовал какую-то сладость. «Вся атмосфера вокруг услаждала», — свидетельствуют многие. Никто не уходил от Старца неутешенным. Юные с измученными душами и склонностью к самоубийству получали утешение и уходили от него с твердым решением покаяться и жить духовной жизнью.

Один понтиец, приехавший в Грецию из России, не мог найти работу. Он пришел в отчаяние и решил покончить жизнь самоубийством. Друг посоветовал ему съездить к Старцу Паисию. После беседы со Старцем этот человек изменился и ушел от Старца радостный и исполненный надежд. Он сказал: «Теперь, даже если на моем пути встанет гора, я сдвину ее в сторону и пойду дальше».

Живя в каливе Честного Креста, Старец рассказывал: «Недавно сюда приходил юноша — чистый и прекрасный, как алмаз. Такие высокие идеалы и чистоту я видел впервые в жизни. Но знакомые и даже родные считали его дурачком. Они даже хотели сдать его в сумасшедший дом, потому что он не грешил с женщинами и не вел мирской жизни. Он пришел ко мне, не зная, что ему делать, а ушел совершенно изменившимся.

Приходил и еще один: хотел покончить жизнь самоубийством, а улетел, как бабочка.

А еще один был измучен психиатрами. Он пришел ко мне, и мы беседовали с ним полтора часа. В конце, исполненный благодарности, он достал из кармана полторы тысячи драхм и хотел мне их дать, потому что за пятнадцатиминутный прием у психиатра он платил тысячу драхм, но психиатры ничем ему не помогли. А здесь он получил помощь, потому что его психика была в порядке — оставалось лишь привести в порядок его помысел».

Один благоговейный паломник со слезами умиления рассказал следующее: «В 1992 году я вернулся из Канады в Грецию. Я был в отчаянии — развелся с женой, стал принимать наркотики и еще четырнадцать разных лекарств. Я не причащался тридцать два года. Старец сидел во дворе каливы и беседовал с группой человек из пятнадцати. Он выглядел очень изможденным. Наконец эта компания ушла, и я остался с ним один. Он сказал мне: “Ух, как издалека ты приехал! Я тебя давно ждал”. Его любовь меня изменила. Я чувствовал, что он видит все. Он забыл о своем состоянии и взял на себя все мои беды. Он привел в порядок все в моей жизни: здоровье (сейчас я пью только одну таблетку в день — от давления), семью (у меня уже подрастает дочка, которую зовут Паисия), работу и, что самое главное, — веру во Христа. Моя мать не перестает повторять от радости: “Сынок, все, что с тобой произошло, — это какое-то чудо”».

Однажды в Салониках Старец встретил священнослужителя — своего ученика. Когда они беседовали, к ним подошла женщина в трауре, с черным от горя лицом. С надрывом и болью она спросила: «Скажите, почему Бог так несправедлив? Он забрал моего мужа, а сейчас еще и сына». Старец ничего не ответил. Он поглядел по сторонам и начал молиться. Вдруг он сказал женщине: «Глупенькая, ведь ты же сейчас все равно что монахиня». Эти слова подействовали на несчастную неожиданно: она успокоилась, положила поклон, поцеловала ему руку и ушла, благодаря его.

Даже перед самой кончиной, когда болезнь приносила ему ужасные страдания и он мог считаться наполовину умершим, он не переставал утешать народ Божий. Знакомый Старцу юноша серьезно заболел. Он невыносимо скорбел, стал ходить к психиатрам и принимать транквилизаторы. Старец отозвал его в сторонку, сказал ему пару слов, и юноша преисполнился радости столь великой, что ее невозможно описать. Он ушел от Старца другим человеком и выбросил все прописанные психиатрами таблетки.

Старец страдал сам, однако подавал утешение другим. Когда он жил на земле, то утешал людей с земли. Сейчас он утешает людей с Небес и ходатайствует о них перед Богом. 

 Противоборец и изгонитель бесов

Бесовские явления, искушения и нападения составляют в жизни Старца Паисия отдельную главу. Знавший его отец Афанасий (Склирис) говорил одному из своих знакомых: «Поехали, я познакомлю тебя с одним монахом, отцом Паисием, который бьется с бесами на передовой». Как-то раз студент рассказал Старцу, что один профессор теологии утверждает, что диавола нет. Старец рассмеялся: «Да что он еще говорит? Нам тут каждую ночь диавол кино показывает». И действительно, диавол был для Старца осязаемой реальностью. Он видел его очень часто.

Люди страстные и слабые сражаются со своими страстями, люди сильные сражаются с диаволом. Будучи сильным, Старец Паисий вступил с диаволом в единоборство и одержал победу в этой борьбе.

Борьба в этих схватках велась лицом к лицу. Диавол уходил побежденным, оставляя Старца с всклокоченными волосами и в измятой рясе. Конечно же, Старец одерживал победу не с помощью телесных сил.

Бывали случаи, когда он сражался не с одним демоном, но с целым бесовским полчищем. Он видел, как на него нападает легион бесов, стараясь растерзать его в клочья. Он говорил, что из этого бесовского множества «самый последний бесенок был с булавочную головку».

Как-то раз ему принесли кассету, на которой были записаны «откровения» одной бесноватой. Бес говорил устами несчастной: «И еще скажи этому Паисию, чтобы он сидел и не дергался, иначе получит по первое число. Мы зададим ему такого же жару, как и в прошлый раз». Старец слушал кассету молча, но на этом месте улыбнулся и неожиданно спросил: «В какой именно из прошлых разов?» Из этого видно, что его измученное аскезой тело получало бесовские раны не однажды, но много раз. Старец объяснил, что «дергаться» — значит делать поклоны. Однако под этим бесовским выражением можно понимать и многостороннюю благодатную деятельность Старца, с помощью которой он вырывал человеческие души из бесовских сетей.

О диавольской брани Старец говорил: «Диавол занимается своим делом как следует. Вот псу наподдашь разок-другой, и он убегает. А диавола бьешь один раз, бьешь другой, а он не уходит, стоит на своем. Необходимо презрение к нему, нельзя давать ему прав над собой. Если мы оказываем ему презрение и не даем ему прав над собой, он начинает выламываться, хихикать, устраивать самый настоящий театр. И за билет платить не надо! Однако в этом случае человек не испытывает бесовского страха, потому что видит перед собой не дикого разъяренного пса, но паршивого шелудивого щенка».

Говоря «ты бьешь диавола», Старец имеет в виду, что ты бьешь его молитвой — «бичом бесов», по словам святого Иоанна Лествичника.

Бесы являлись Старцу по попущению Божию, а не потому, что Старец дал им на это права. Старец не дал диаволу совершенно никакого права над собой, и поэтому тот «не находил в нем ничего». Старец был очень внимательным и старался не давать диаволу повода даже просто себя оскорбить.

Как-то раз один монах принес Старцу сладости и ждал, пока он их попробует. Но Старец коробку со сладостями не открывал. «Оставь-ка ты их лучше себе, — сказал он, — ты не знаешь, что потом будет мне ночью говорить тангалашка. Э, лучше тебе этого и не знать». Другой человек угостил Старца шоколадкой, но тот отказался, говоря: «Ночью надо мной будет издеваться тангалашка».

Когда Старец хотел рассказать о каком-то диавольском нападении, то, искренне смеясь, говорил: «Поглядел бы ты, что вчера вытворял тангалашка!» Но потом он резко становился серьезным, даже печальным и, скорбно качая головой, говорил: «До чего же довело себя лучшее из творений Божиих своей гордостью! Он ниспал из чина самых высших Ангелов и стал диаволом, исполненным ненависти и злобы. Из Ангела света он превратился в мрачного демона».

Старец не чувствовал к диаволу ненависти, не проклинал его. Ему было за него больно, и он молился, чтобы, если это возможно, тот покаялся и вновь стал Ангелом света.

Многократно испытанный демонами, Старец стал их опытным противником. Он уже не боялся диавола, но и не недооценивал его силы. Ему были небезызвестны его ухищрения, способы, которыми тот ведет брань и ставит сети. Основываясь на своем опыте, Старец говорил: «Диавол действительно преображается в человека, в животное и тому подобное. Он действительно осязаем. Это некая иная сущность, которой мы не знаем. Ты видишь его, осязаешь его, связываешь его, и он тут же исчезает прямо на твоих глазах. Материализацией это назвать нельзя — это некое промежуточное состояние».

Один католик, став православным, попросил у Старца благословение перевести его книгу «Святой Арсений Каппадокийский» на французский язык. Он попросил лишь о том, чтобы во французском переводе не было всех случаев, связанных с диаволом и с исцелением бесноватых, потому что европейцы этого не признают. Старец, знавший о диаволе и о бесноватых не из книг, а из личного опыта, конечно же, отказался дать на это благословение. 

Явления бесов

Когда Старец жил в монастыре Стомион, к нему пришел паренек и остался на ночь. Старец сказал ему: «Ты располагайся здесь, а я где-нибудь пристроюсь». Он решил пойти в пещеру на краю скалы. Под этой пещерой простиралась пропасть глубиной около трехсот метров. Спускаясь к пещере, Старец неожиданно услышал крик петуха. Это место было чрезвычайно пустынным, никаких петухов там быть не могло. Старец понял, кто это был и дальше не пошел. Он всю ночь простоял на том месте, где застал его крик, и молился. Это был первый случай за месяцы жизни Старца в монастыре Стомион, когда диавол его искусил.

В другой раз он услышал музыку и шум. Было слышно, как играют скрипки и другие музыкальные инструменты. Поглядев в окно монастыря Стомион, Старец увидел пляшущего диавола. Диавол помахал Старцу рукой, как бы приглашая танцевать. Старец начал творить Иисусову молитву, и вскоре бесовское видение исчезло.

Еще один случай, происшедший в монастыре Стомион: была ясная лунная ночь, вдруг возле монастыря явилось множество бесов, кричащих Старцу, чтобы он отворил им ворота.

Когда Старец жил в Иверском скиту, то вначале каждую ночь к его келье приходил диавол и стучал в дверь со словами: «Молитвами святых отец наших…». Старец отвечал: «Диавол, ты будишь меня на молитву и помогаешь мне попасть в Рай». — «В этом доме было какое-то искушение, — говорил он потом, — потому что один мирской человек разбил о стену бутылку с крещенской водой».

Однажды ночью, когда Старец жил в каливе Честного Креста, кто-то постучал в дверь. Старец подумал, что это вор и зажег свечу. Вскоре стук раздался уже не в дверь, а в окно. Тогда Старец пошел в церковку и зажег свечи, чтобы вор подумал, что в келье много людей и ушел. Вскоре стук послышался сверху, с крыши. Тогда Старец понял, что ночным вором был диавол, и сказал: «А, это ты? Ну так бы сразу и сказал. Сейчас мы с тобой друг друга поняли».

В другой раз, живя в келье Честного Креста, Старец пошел в монастырь Ставроникита на Всенощное бдение. Во время святоотеческого чтения перед Шестопсалмием Старец опустил сиденье стасидии, и на мгновение им овладел легкий сон. Когда сквозь дрему он услышал«Слава в Вышних Богу» и понял, что началось Шестопсалмие, то, вскочив на ноги, увидел близ себя злобного черного пса со свесившимся языком. Этот пес появился на долю секунды. Старец, увидев его, осенил себя крестом, стал творить Иисусову молитву, и диавол, явившийся в виде пса, исчез.

В другой раз Старцу пришел хульный помысел. Он резко воспротивился этому помыслу, отрицательно качая головой. Повернувшись к окну, он увидел козла (в его образе явился диавол) с волосатыми ногами, который старался залезть в келью.« А ну-ка исчезни, козлиная морда», — сказал Старец, выражая диаволу презрение.

Свидетельство Елевферия Тамиолакиса, живущего на острове Крит: «Когда я пришел в келью Честного Креста первый раз, Старец мне долго не открывал, и я уже собирался уходить. Наконец дверь открылась, я увидел Старца и положил ему поклон. Я заметил, что он был немного встревоженным и уставшим. И еще до того, как я успел что-то спросить, он объяснил мне, что в предыдущую ночь видел самого диавола. Дословно он сказал мне следующее: “Благословенная душа, знаешь, на месте, где ты стоишь, вчера стоял диавол. Он был очень наглый, желтого цвета, с красными глазами. Он не давал мне покоя целую ночь, сотрясая келью”. Всю предыдущую ночь Старец противодействовал диаволу молитвами и поэтому был очень истощен. Диавол не мог войти в его келью и сделать ему зло: его опаляла молитва Старца».

Старец рассказывал: «Я видел диавола, который делился со мной разными “откровениями”. Он называл поименно разных людей и говорил: “И этот мой, и этот мой”. Многое из того, что он сказал, было ложью, однако случается, что он говорит и правду».

В 1979 году Старец посетил один святогорский монастырь. Вечером он пошел в келью в архондарике и лег спать. Во сне услышал, как в дверь кто-то стучит.

Он подумал, что это пономарь, который зовет его на службу. Старец поднялся и пошел в храм. Церковь была закрыта, вокруг никого не было. Тогда он вернулся в келью, лег и вновь услышал в коридоре стук, тяжелые шаги и бормотание, но не мог разобрать ни слова. Выглянув за дверь, он никого не увидел, все было погружено в молчание. То же самое повторилось и в третий раз. Тогда Старец понял, кто производил весь этот шум: «тангалашка». И Старец объяснил, зачем он его искушает. 

 Исцеление бесноватых

Старец Паисий вел брань с началами и властями тьмы. Выйдя победителем из этой брани, он приял от Бога Благодать изгонять бесов, приял Благодать силы против демонов. Старец понимал, действительно ли человек одержим бесом, или же он подвергается бесовскому воздействию извне, или у него просто не все в порядке с головой. Он говорил: «Часто человек душевнобольной одновременно одержим бесом. Для диавола бесноватый — все равно что загородная вилла». Как опытный врач Старец ставил правильный диагноз и выписывал людям верный духовный рецепт. Он исцелял бесноватых молитвой, верил, что, «когда монах достигает духовного состояния и молится, диавол, видя его, дрожит от страха и, согнувшись в три погибели, пускается наутек». — «Но, надо сказать, — говорил он еще, — что из тысячи человек, которые приходят сюда и считают, что они бесноватые, по-настоящему бесноватых только пять. Чтобы в человека вошел бес, человек должен предоставить ему на это нешуточные права, то есть совершить очень тяжкие грехи. Если бесом одержимы маленькие дети, то освободиться от беса им помогает чтение над ними заклинательных молитв и Божественное Причастие, потому что дети за свое беснование ответственности не несут. Однако, если бесом одержим взрослый, это другое дело. Взрослый бесноватый исцеляется посредством покаяния и исповеди. Сначала надо найти причину его беснования, а потом священник должен прочитать над ним заклинательную молитву, чтобы привести его в порядок».

«На Пелопоннесе, — рассказывал Старец, — жил человек, сын которого отошел от Церкви. “Какая все это ерунда: Церковь, священники!..” — говорил он. И вот по попущению Божию этот человек стал бесноватым, яростным и опасным, как дикий зверь! Свою мать он тоже мучил, несчастная была вынуждена уйти из дома. Тогда отец стал ездить по монастырям и возить сына с собой. Врачи не находили у него никакой болезни. Потом отец привез его ко мне с вопросом: “Когда он станет здоров?” — “Тогда, — ответил я, — когда твое собственное духовное состояние станет твердым, неизменным”. Этот человек прочел все Жития Святых, объездил все монастыри… Видишь, как помогает людям испытание! Ведь вначале они на чем свет стоит ругали попов! Как же помогает людям испытание! Человек бывает вынужден вернуться к Богу… Духовные законы, испытания нужны именно для того, чтобы люди вернулись к Богу».

«Однажды в Суроти привезли бесноватую и попросили меня с ней встретиться. Несчастная была очень измождена, она показала мне опухоль у себя на правом боку. Опухоль была подобна камню. Тогда я достал ракушку, которую ношу на шее и в которой хранится большой палец преподобного Арсения Каппадокийского, и приложил ее к этой опухоли. Бесноватая закричала и взбудоражила весь монастырь. Потом у нее начались рвотные спазмы. Тогда я положил святые мощи ей на горло, и она затрясла головой туда-сюда, туда-сюда. Она тряслась с такой скоростью, что могла свернуть себе шею. Поэтому она придерживала голову руками. Наконец бес вышел из этой несчастной, и она — совершенно обессиленная — успокоилась и умиротворилась».

Старец рассказывал: «Однажды ко мне в келью пришел мирянин, который несколько лет жил на Святой Горе. Этот человек был бесноватым, но об этом не знал. Увидев его, я понял, что он страдает от беса, перекрестил его мощами преподобного Арсения, и несчастный почувствовал, что он освободился от чего-то, хотя объяснить, как это произошло, он не мог».

Старец рассказывал: «Однажды в “Панагуду” пришел больной, душевно измученный юноша, убежденный, что он сумасшедший. Он говорил, говорил, а когда я ему отвечал, он меня не слушал, но думал о том, что бы мне сказать еще. Он находился в состоянии сильного душевного расстройства и под действием бесовской энергии. Видишь: когда человека оставляет Благодать Божия, к делу подключаются бесы. Этот юноша буквально чернел, он дошел до глубокого отчаяния.

Время шло, но я старался сидеть и не шевелиться, чтобы он не подумал, что я от него устал. Он просидел у меня девять с половиной часов, и девять с половиной часов я его слушал. Я только что пришел с Бдения. У меня тогда были проблемы с кишечником. И вот я сидел на камне и мерз. Но раз уж я его принял, надо было с ним закончить. К примеру, если бы я вытерпел восемь с половиной часов и после этого его прогнал, то труд и этих восьми с половиной часов пошел бы насмарку.

На следующий день пришел его брат, чтобы меня поблагодарить. “Что ты меня благодаришь? — спросил я. — Что я сделал?” Ведь этот юноша страдал восемь лет, а я, выслушав его девять с половиной часов, разве чем-то ему помог? Но человек пришел в полный порядок. Сейчас он работает преподавателем и имеет семью. Он верует в Бога, ходит в церковь и приезжает на Афон, чтобы со мной встретиться».

Старец рассказывал: «Однажды в Суроти привезли бесноватого. Когда несчастного завели в церковь, у него начался приступ беснования, он стал богохульствовать и кричать. Из алтаря вынесли главу преподобного Арсения, и когда я положил мощи ему на голову, он завыл, упал на пол. Тогда я положил главу Преподобного ему на грудь. В это время я и монахини творили Иисусову молитву. Как только я положил святые мощи ему на грудь, он принялся дергаться, а потом вовсе перестал двигаться, словно его парализовало. Бес из него вышел. Придя в себя, он стал благодарить святого Арсения и нас. Потом он регулярно приезжал в монастырь и привозил монахиням разные вещи. Когда он приезжал, а монастырь был закрыт, он оставлял эти вещи возле забора и уезжал.

Но вот однажды, увидев что-то во сне, он, никого не спросив, истолковал это своим умом, впал в расстройство, отчаялся и вновь начал жить греховной жизнью, еще хуже, чем раньше. Тогда он снова стал бесноватым. В этот раз его беснование оказалось намного страшнее, чем первое. Его одержимость была мучением для его жены и детей, он боролся с демонами, видел их наяву. Однако этот человек был мужественным и отважным. Бесы били его, сбивали с ног, он валился на пол, но при этом говорил им: “Не лезьте вы на меня все вместе, подходите по очереди, один за другим”. С ним случались демонические приступы. Добрые люди посоветовали ему творить Иисусову молитву:“Господи Иисусе Христе, помилуй мя”. Когда он творил молитву Иисусову, бесы шептали ему: «Не повторяй это Имя. Лучше тверди постоянно: “Казандзакис, Казандзакис, Казандзакис…”» Бесы учили его повторять и некоторые другие имена, среди которых он запомнил имя Велухиотиса[241]. Несчастный поверил, что эти безбожники нуждаются в молитве, и записал в помянник, чтобы дать священнику для поминовения.

Наконец он решил приехать на Святую Гору и найти меня. Когда он спускался из Кариеса к моей каливе, бесы говорили ему: “Не ходи к этому костлявому монаху. Чем он тебе поможет?” Он пришел ко мне в келью с просьбой помолиться, чтобы он освободился от беса. Я оставил его у себя, он немного поел, и я отвел его в архондарик. Он прилег отдохнуть. Мы были в соседних комнатах. Я творил Иисусову молитву, и вдруг послышался сильный свист — словно летит снаряд или мина. Бесы схватили его и бросили на четыре-пять метров из архондарика в коридор. Он упал на пол, рычал, выл и богохульствовал. Бесы угрожали ему, поносили грязными словами, задирали его одежду. Я бесов не видел, но видел, как поднимаются края его одежды, слышал их сквернословие. Бесы пытались сорвать с него одежду, а я не знал, что мне с ним делать. Я вынес палец святого Арсения и стал осенять несчастного мощами, произнося молитву Иисусову. Он на какое-то время приходил в себя, бесы отходили от него, а потом все начиналось сначала. Это продолжалось два-три часа. Потом, придя в себя, он плакал и благодарил меня. Он говорил, что четыре беса схватили его и бросили с размаху на стену против входа в архондарик, а пятый бес в это время тянул его за нос. Он ушел здоровым и до сих пор чувствует себя хорошо. Этот человек раньше занимал важный государственный пост».

Старец рассказывал: «Один мирянин впал в прелесть. Какой-то бесноватый сказал ему: “У тебя над головой виден крест, поэтому тебе надо проповедовать людям Божественные истины”. Он пришел ко мне, чтобы взять на это благословение. Я сказал ему: “Послушай-ка, благословенная душа, ведь ты имеешь в себе беса. Пойди в монастырь Ставроникита, чтобы над тобой прочли заклинательные молитвы”. Он не послушался, вернулся в мир и стал проповедовать. Однажды, когда он проповедовал в присутствии многих людей, им овладел бес и он начал хулить Пресвятую Богородицу и произносить разные богохульные слова. Люди в ужасе разбежались. Его отвезли в сумасшедший дом, он смирился, но одновременно впал в отчаяние и хотел покончить жизнь самоубийством, осознавая, что, похулив Божию Матерь и святыни, совершил очень тяжкий грех. Потом он снова приехал ко мне, и я сказал ему: “Бог снизошел до того, чтобы быть похуленным тобой ради твоего спасения и спасения других”. После этого он пришел в нормальное состояние».

 

 «Миро излиянное»

Старец говорил: «Иногда Бог подает благоухание во время молитвы, а иногда — когда мы не молимся. Это благоухание Он дает, для того чтобы нас утешить и укрепить или же известить о чем-то. Как бы ни было, но, если Бог дает благоухание, в этом есть цель. Благоухание бывает очень сильным, оно не похоже на приятный запах одеколона или духов. Обоняя это благоухание, ты чувствуешь сильное облегчение. Иногда ты даже не можешь вынести этого благоухания».

Божественное благоухание открывает собой присутствие Святого Духа. Оно проявляется в освященных местах или там, где находятся святые мощи.

«Однажды, — рассказывал Старец, — живя в монастыре Филофей, я пошел в келью преподобного Дометия. Внезапно я почувствовал такое сильное благоухание, что стал задыхаться. Монахи, которые оказались рядом со мной, сказали, что где-то рядом — но где конкретно, не знает никто, — скрыта могила преподобного Дометия».

«В другой раз (я жил тогда на Катунаках), проходя мимо кельи, где была куча выброшенных железок и деревяшек, я почувствовал сильное благоухание. Как я узнал позже, в этой келье жил один добродетельный подвижник, который пребывал в высоком духовном устроении».

Живя в келье Честного Креста, Старец часто проходил мимо заброшенной русской кельи Святой Троицы и обычно чувствовал оттуда сильное благоухание. Однажды, проходя мимо этой кельи вместе с духовным чадом, Старец спросил его, чувствует ли он благоухание. Они спустились в костницу[242] кельи и убедились в том, что это благоухание исходило от головы одного усопшего добродетельного монаха.

Когда Старец готовил к изданию свою книгу «Отец Арсений Каппадокийский», он вместе с несколькими монахинями монастыря Суроти сидел в комнате и занимался исправлением текста. Вдруг Старец почувствовал неизреченное благоухание, но не подал виду — чтобы посмотреть, почувствуют ли это благоухание монахини. Вскоре монахини одна за другой начали спрашивать: «Чем это так пахнет?», «Что это за благоухание?» Старец истолковал это благоухание как благоволение преподобного Арсения на издание его Жития.

Старец Паисий не только ощущал благоухание от мощей, святынь, но и сам стал«благоуханием Христовым». Бесчисленное множество раз Божественная Благодать выдавала его благоуханием, которое подобно «излиянному миру » исходило от него самого, от его личных вещей, от мест, где он жил — извещая других о его святости.

Один святогорский монах рассказывает: «Благоухание, которое исходило от Старца Паисия, нельзя сравнить ни с чем. Часто, целуя его руку, я чувствовал сверхъестественный аромат, подобный запаху мира. Тот же самый аромат я чувствовал исходящим из его уст, когда он со мной говорил, хотя, судя по-человечески, из-за его великих постов у него изо рта должен был исходить неприятный запах. Много раз я чувствовал это неизреченное благоухание, когда, идя к Старцу, переходил по мостику через речку, и это благоухание сопровождало меня до самой “Панагуды”».

Свидетельство высокопреосвященнейшего митрополита города Лимасол на Кипре Афанасия: «Будучи диаконом, я впервые посетил отца Паисия в 1976 году. Со мной был один знакомый, тоже диакон. Тогда Старец жил в келье Честного Креста. Мы постучали в калитку и с нетерпением ожидали, когда он выйдет. Я слышал о Старце Паисии разные необыкновенные вещи и очень хотел с ним познакомиться. Он вышел из кельи и направился к калитке, чтобы нам открыть. Он был худой, на плечах какое-то одеяло. Была зима. Когда мы беседовали, он пребывал в хорошем настроении, рассказывал нам забавные истории. По правде сказать, я разочаровался и подумал: “Так это и есть тот самый «великий святой и чудотворец», о котором столько говорят?” Тогда мое представление о Святых было другим. Он не сказал нам ничего особенного — только шутки, забавные истории, и при этом не переставал угощать нас лукумом и другими сладостями. Когда мы уходили, он проводил нас до калитки. Прощаясь, мы говорим ему: “Геронда, скажите нам что-нибудь духовное”. Он нам отвечает: “Что я вам скажу, парни? Делайте побольше поклонов”. Мы его спрашиваем: “Сколько нам делать поклонов?” Он ничего не ответил, однако вдруг изменился, и в эту самую секунду все вокруг исполнилось неизреченного благоухания. Это благоухание было очень сильным, необыкновенно сильным! Благоухало все! Воздух, камни, деревья — все, все вокруг.

Тут Старец заторопился и, подталкивая нас к выходу, стал говорить: “Ну быстренько, быстренько. Давайте-ка, уходите, уходите”.

Мы попрощались с ним, и не сказав друг другу ни слова, почувствовали в себе великую радость и побежали по дороге. Не знаю, что с нами произошло. Мы чувствовали благоухание и великую радость. Мы бежали по дороге и смеялись, а благоухание осеняло нас даже до Буразери.

После этого события я почувствовал к Старцу великое благоговение, хотя несколько минут назад мое отношение к нему было другим».

Святогорский иеромонах А. свидетельствует: «Однажды утром Старец ждал меня у себя в келье. Я должен был помочь ему в одной работе. Придя к нему и поцеловав его руку, я почувствовал сильное благоухание. Благоухала не только его рука, но и весь двор его каливы был исполнен благоухания».

О подобном благоухании свидетельствует и монах X.: «Однажды, беседуя со Старцем, я почувствовал, что он благоухает. Я сказал ему об этом, а он ответил, что я чувствую это благоухание якобы потому, что я хороший монах. В другой раз он подарил мне деревянный крестик, и иногда этот крестик благоухал. Я ему и об этом сказал, и он ответил мне: “Крестик благоухает тогда, когда ты находишься в хорошем духовном состоянии”».

«Однажды, — свидетельствует иеромонах Григорий, старец монастыря Честного Предтечи в селении Метаморфоси, — когда я был рядом со Старцем Паисием, то почувствовал благоухание, подобное благоуханию от святых мощей. Отец Паисий был от меня недалеко. Вначале я не понимал, откуда исходит это благоухание, а подойдя к нему, убедился в том, что оно исходило от него».

Разумение иностранных языков

Известно, что Старец Паисий не знал ни одного иностранного языка. Он знал только греческий. Однако Старец владел языком Святой Пятидесятницы и поэтому, если было необходимо, мог разговаривать и понимать людей, говорящих на других языках.

«Однажды, — рассказывает отец Е. К., — я сидел во дворе каливы Старца Паисия. Со мной было еще три посетителя и среди них француз, не знавший ни слова по-гречески. Когда пришла его очередь говорить со Старцем, они отошли в сторонку, сели на пеньки и около пятнадцати минут, сидя на пеньках, о чем-то оживленно беседовали. Мы видели, что они разговаривали с живым интересом. Как они понимали друг друга, не имея для беседы общего языка? Ушел француз очень радостным и удовлетворенным».

Еще один француз, приехавший на Святую Гору как путешественник, остановился в монастыре и договорился с монахом этого монастыря на следующее утро вместе пойти к Старцу Паисию. Ночью в этом монастыре служилось Всенощное бдение, после которого монах пошел отдыхать. Француз, горя нетерпением увидеть Старца, не стал ждать и поспешил к Старцу в каливу. Вернувшись, он рассказывал, что они прекрасно побеседовали. Француз восхищался тем, что Старец Паисий безукоризненно говорит по-французски.

Насельник монастыря святого Григория отец Василий свидетельствует: «Однажды около полудня я пришел в келью Старца. Перед закрытой калиткой на земле лежал юноша. Он был американцем греческого происхождения, но по-гречески не говорил, знал только английский. “Как же ты будешь разговаривать со Старцем?” — спросил я его. “Бог пошлет переводчика, — ответил он и добавил: — Вот хотя бы тебя”. Когда они стали беседовать со Старцем, я пытался им переводить, хотя плохо знал английский, да можно сказать, что к тому времени совсем его забыл. Однако с величайшим изумлением я заметил, что Старец Паисий понимал все, что говорил ему юноша. Старец понимал его лучше, чем я. Отвечал он ему, конечно, по-гречески, а я переводил ответы на английский. Старец отвечал ему с помощью простых и мудрых примеров. Никогда не забуду один ответ Старца на вопрос, заданный молодым человеком. Из этого ответа была видна великая вера отца Паисия и его доверие Промыслу Божию.

“Моя мать, — жаловался юноша, — постоянно требует у меня денег. Когда мне удается накопить немного, она — сколько бы я ей ни дал — бесцельно растрачивает деньги. Я не знаю, что мне делать”. — “Послушай-ка, сынок, — ответил ему Старец Паисий, — деньги, которые ты давал бы своей матери, давай в милостыню нищему и, когда ты их даешь, молись Богу так: «Боже мой, я даю Тебе эти деньги моей матери, а Ты позаботься о ней». Тогда Бог Сам позаботится о ней, найдет, как это сделать”».

Свидетельство отца П. Л.: «Однажды в “Панагуде” я встретил иностранца, ожидавшего своей очереди, к Старцу. Я предложил ему помощь, как переводчик. Вначале Старец слушал его вопросы в моем переводе, но потом начал отвечать на них еще до того, как я их переводил!»

Духовное чадо Старца рассказывает: «Однажды ранним утром, едва рассвело, я пришел в “Панагуду” и постучал в железное клепальце возле калитки. Старец открыл мне дверь с улыбкой и спросил: “Как ты думаешь, отец, когда святой Ефрем Сирин пришел к Великому Василию, им нужен был переводчик?” — “Думаю, что нет, Геронда”, — ответил я.

В архондарике я увидел посетителя-иностранца. Пока Старец готовил угощение, я со своим слабым английским начал с ним разговаривать. Он сказал мне, что пришел к Старцу накануне, поздно вечером.

Он заблудился на афонских тропинках, наткнулся на “Панагуду”, и Старец оставил его у себя, потому что было уже поздно. Он рассказал мне, что беседовал со Старцем без малейшего затруднения и был уверен, что Старец знал английский язык».

Необыкновенные перемещения в пространстве

Находясь в своей келье на Святой Горе, Старец мог переноситься на далекие расстояния, для того чтобы помочь тому, кто находится в опасности, или по другой причине. Люди, находясь далеко, его реально видели и слышали. Бывали случаи, когда, посещая какого-то человека, семью или монастырь, он оставался невидимым.

Однажды в монастыре святого Иоанна Богослова в Суроти заболела пожилая монахиня. Ее решили срочно постричь в великую схиму, так как она могла умереть с минуты на минуту. Старца Паисия о ее постриге и последующей кончине известить не успели. Он находился на Святой Горе, однако видел похороны, хотя и не мог понять, какую именно монахиню хоронят.

Когда Старец был в паломничестве в Иерусалиме, в его келью пришла группа молодых людей, желая с ним встретиться. Старец был на Святой Земле, однако паломники застали его… в его келье! Старец открыл им дверь, угостил лукумом, поговорил с ними, и они ушли от него в великой радости. Ночевали они в монастыре Филофей, где рассказали монахам о том, что встречались сегодня со Старцем. Филофеевские монахи удивлялись: как они могли с ним встретиться, когда он был в паломничестве на Святой Земле? На следующий день один из филофеевских монахов специально пошел в «Панагуду», но Старца не застал. В соседней келье подтвердили, что Старец несколько дней назад уехал в Иерусалим.

Это подтверждает и нынешний игумен монастыря Ватопед архимандрит Ефрем, который в то время был привратником монастыря Кутлумуш, и другие отцы. Об этом случае стало широко известно на Святой Горе.

15 августа 1987 года три монахини из монастыря Честного Предтечи в селении Метаморфоси на Халкидике приехали в монастырь Суроти. Во время Всенощного бдения и Литургии они пели на правом клиросе. Три раза: во время пения «Честнейшую», на «Хвалитех» и на Херувимской песне весь правый клирос слышал, как Старец Паисий подпевает им из алтаря. Но в это время он находился на Святой Горе Афон.

Иеромонах Григорий, старец вышеназванного монастыря в Метаморфоси, рассказывает: «Однажды я посетил Старца в “Панагуде”. У него было очень много народа. Он сказал мне, чтобы я остался у него в келье на ночь. Мы перекусили на скорую руку, и он сказал мне, что сейчас мы пойдем по кельям отдыхать, потому что он очень устал и с утра ему отдохнуть не удалось. Он не спал уже две ночи. Утром, позвав меня в церковь на Утреню, он сказал: “Всю ночь они не дали мне сомкнуть глаз”.

— Кто “они”, Геронда?

— Да вот, в одном монастыре не на Афоне совершали Всенощное бдение. Бдение было действительно замечательным.

Находясь на Святой Горе, он соучаствовал во Всенощном бдении, которое совершалось в монастыре вне Афона».

Свидетельство госпожи М. Д.: «Несколько лет назад, когда отец Паисий был еще жив, я заболела, у меня появилась небольшая опухоль. Мой сын поехал к Старцу, спросил его обо мне, и он ответил, чтобы я прошла обследование в больнице “Теагенион”. Я послушалась, мне вырезали опухоль. Биопсия показала, что она злокачественная. Через шесть дней врачи сказали, что если на следующий день не прекратится кровотечение, то мне будут делать еще одну операцию.

Мой сын снова поехал к батюшке Паисию, и Старец сказал: “Пусть мать не расстраивается. Ничего страшного у нее нет. Зря врачи сделали эту операцию”. Он дал моему сыну четки и сказал ему: “Передай их матери и скажи, что этими четками она заткнет врачам рты”.

Наступил седьмой день. И вдруг Старец, который был на Святой Горе, появился рядом со мной в больнице “Теагенион”, возле моей кровати. Он поправлял трубки, отводившие кровь. Я не успела его поблагодарить, как он исчез. Вечером врачи убедились, что кровотечение прекратилось. Рана закрылась, и впоследствии все тесты на рак были отрицательные. Не понадобилось химиотерапии. Я даже ни одной таблетки не выпила.

Когда меня выписали из больницы, я встретила Старца в монастыре Честного Предтечи в Метаморфоси и поблагодарила его за то, что он посетил меня в больнице.

Он ответил: “Я посетил тебя, дочка, потому что врачи измучили тебя зря”».

Бывали случаи, когда Старец являлся людям во сне. Конечно, ничего удивительного в этом нет. Удивительно лишь то, что сам Старец знал, кому он являлся, и, встречаясь с этими людьми, напоминал им о своем явлении и спрашивал их, сделали ли они то, что он велел.

Свидетельство священника Василия Вирлиоса из храма святого Луки в Ставруполи недалеко от Салоник: «В середине восьмидесятых годов мое здоровье резко ухудшилось. Весь июль я проболел. Начался Успенский пост. У меня была бессонница, кружилась голова, и мне пришел помысел, что я скоро умру. На рассвете я ненадолго забылся сном и увидел Старца Паисия, который говорил мне: “Да не умрешь же, дурень, не умрешь”. Я спросил его, как я могу исцелиться, и он мне ответил: “Эту болезнь исцеляет смирение”. Я почувствовал великую, не поддававшуюся объяснению внутреннюю радость и очень сильное желание посетить Старца. В тот же день я поехал на Святую Гору, взяв одного из своих знакомых, боясь, что я не смогу передвигаться один. Когда мы дошли до Кутлумуша и спросили в келье ли Старец, нам ответили: “Вы опоздали. Совсем недавно он ушел”.

“Быстрее, быстрее!” — заторопил я своего знакомого. Дойдя до «Панагуды», мы услышали его голос: “А! Вот и учитель пришел (тогда я еще не был рукоположен во священника и работал учителем). Иди-ка сюда, брат ты мой. Ведь я тебя ждал. Разве я мог уйти? Ну, говори, на чем мы закончили утром нашу беседу?”

— На смирении, Геронда…»

Слышание молитв и просьб о помощи

Одна благоговейная женщина, встретив Старца в монастыре, спросила его: «Геронда, ты слышишь меня на Святой Горе, когда я тебе кричу?» Он ответил: «Ну а что же я, по-твоему, глухой?»

И действительно, своим духовным слухом он слышал просьбы о помощи и молитвы христиан, которые, находясь от него в сотнях километрах, призывали его имя. Он невидимо помогал им своей молитвой или каким-то образом посылал ответ на их затруднения и недоумения.

Старец рассказывал[243]: «Одну женщину я никогда не видел. Однажды, выехав с Афона в мир, я встречался с ее старцем. А она в это время находилась вдалеке, однако духовно, чудесным образом слышала, о чем мы говорили. Потом она рассказала об этом своему старцу.

Она прислала мне письмо на трех страницах, описав мне нашу “беседу” с ней. То есть она была в миру, а я со Святой Горы с ней беседовал. Знаете, если бы я переписал эти три страницы своей рукой и прислал бы их в Суроти, то сестры даже не заподозрили бы, что писал не я. Это были действительно мои собственные слова! Как будто я сам сказал ей все это. И теперь на это ее письмо мне нечего ответить. Я ничего и не пишу, чтобы она потихоньку обо всем забыла.

Часто я нахожусь в необычном состоянии: все мои чувства остаются при мне, однако нельзя сказать, что я бодрствую. Находясь в таком состоянии, я отвечаю на вопросы какой-то души, просящей меня о помощи, и при этом чувствую ее рядом с собой, тогда как в действительности испытывающая нужду душа находится далеко.

То же самое происходит, когда сюда в каливу ко мне приходят люди. Я начинаю говорить им “не от себя”. Это происходит потому, что люди приходят ко мне с глубоким благоговением. Они верят в то, что я якобы святой, и поэтому Бог им помогает.

Есть люди, которые от обыкновенного пня могут получить Благодать Животворящего Древа. Есть люди, которые от Животворящего Древа не получат совсем никакой Благодати Божией.

Бог ни с кем не поступает несправедливо. Он рассыпает Свою любовь повсюду. Лишь бы в нас было смирение. Ведь Благодать Божию привлекает именно оно. Вот я и думаю: насколько же глупо для человека растрачивать себя по пустякам, когда, имея Благодать Божию, он может помогать людям таким действенным способом и в такой степени».

Одна благоговейная мать имела трех дочерей. Две из них были монахинями в монастыре, с которым Старец поддерживал духовные отношения. Благоговейная женщина желала, чтобы ее младшая дочь тоже стала монахиней. Она молилась об этом, призывая имя Старца Паисия. Старец, находясь на Святой Горе, видел, как она поднимает на руки свою маленькую дочь и подает ее ему со словами: «Возьми и ее».

Выехав с Афона и встретив эту девочку, Старец сказал: «А с ней мы уже знакомы».

В один из Великих постов, находясь на Святой Горе, Старец почувствовал, как госпожа Елена Патера из Коницы дает ему горячий хлеб. Он почувствовал запах и тепло этого хлеба, и ему показалось, что он насытился. Старец подумал о том, как сильно любит его эта пожилая женщина — как своего родного сына. Видимо, в те минуты госпожа Патера вынимала хлеб из печи и думала о том, как хорошо было бы, если бы она могла послать ему горячий хлеб, как она посылала ему хлеб тогда, когда он жил в Стомионе. Старец почувствовал ее любовь и впоследствии рассказал об этом ее дочери.

В 1981 году Старец посетил келью одного из святогорских монахов — своего духовного чада и остался у него ночевать. Утром он рассказал, что чувствовал, как ночью его сильно и с тревогой просит о чем-то братство одного святогорского монастыря. Старец сказал, что в этом монастыре произошло сильное искушение. Потом на всей Святой Горе стало известно, что именно произошло в этом монастыре прошедшей ночью. И действительно, впоследствии монахи этого монастыря сказали, что в своих молитвах они призывали на помощь Старца Паисия.

Святогорский монах отец X. рассказывает: «Накануне праздника Благовещения Пресвятой Богородицы мы пришли в келью иеромонаха Паисия. Благовещение — престольный праздник этой кельи, и обычно в этот день туда приходил Старец Паисий. Мы хотели встретиться с ним до того, как на панигир придут другие отцы. Старец сидел один в архондарике. Когда я вошел туда за благословением, он сказал мне: “Только что передо мной явилась женщина, которая просила о помощи. Она выглядела очень больной, с лицом изможденным и желтым, как лимон. Она сильно страдала от боли. Мне часто являются люди, которые просят о помощи”».

Таможенный служащий из города Салоники по имени Харилаос свидетельствует: «Однажды к отцу Паисию пришли паломники. Одному из них он сказал: “Когда вернешься в свой город, пойди по такому-то адресу и передай эти иконки в благословение человеку, который держит там магазин”.

Когда этому человеку принесли благословение от Старца Паисия, он растерялся, потому что не был лично знаком со Старцем. Он удивлялся, как и почему тот посылает ему благословение. Этот человек каждую ночь по четкам молился Старцу. И вот издалека Старец почувствовал эту молитву и подтвердил это присланным им благословением”».

Свидетельство женщины, не пожелавшей назвать свое имя: «В 1993 году мы с мужем поехали в монастырь Суроти на бдение в день памяти преподобного Арсения Каппадокийского. Мы хотели встретиться со Старцем Паисием. Собралось около трех тысяч человек. Было очень холодно. С девяти утра до пяти вечера мы стояли в очереди желавших встретиться со Старцем. Увидев, что мой муж вспотел, побледнел, я испугалась, потому что недавно он перенес операцию на сердце. У меня были с собой для него лекарства и еда. Я испугалась, как бы ему не стало плохо. “Что же мне делать, Боже мой?” — стала молиться я.

Вдруг я увидела, как из домика, где принимал Старец, выходит монахиня и кричит: “Будьте добры, кто здесь господин Аристидис, у которого больное сердце? Господин Аристидис в бежевой куртке! Пройдите со мной, Вас зовет батюшка”. Я поняла, что Старец услышал мою молитву и увидел нас: не обычным зрением, а как-то по-другому.

Мы прошли без очереди и взяли благословение Старца. Ух, он показался мне таким высоким, прямо до потолка! Он улыбался, дал Аристидису совет и, весь исполненный любви, похлопал его по плечу. “Ну а ты чего?” — спросил он меня. “А я, — говорю, — прежде всего хочу взять у тебя благословение. А еще вот что: мой сын, когда приезжал на Святую Гору, тайком тебя сфотографировал. Так вот, я хочу, чтобы на этой фотографии твое лицо стало не размытым, а ясным. Или я ее порву!”

Он на меня поглядел и говорит:

— И зачем я тебе нужен, глупенькая?

— Ты, — говорю, — сам знаешь зачем.

Как только мы приехали домой, я с нетерпением побежала посмотреть фотографию, и увидела, что размытость исчезла, его лицо на фотографии стало совершенно ясным! Я его за это благодарю».

Знание о состоянии усопших

Чистый умом, Старец Паисий Благодатью Божией удостаивался видеть души людей в те мгновения, когда они оставляли землю и поднимались на Небо. Старец знал о том, в каком состоянии находятся и другие усопшие. Когда его спрашивали об этом, он отвечал в соответствии с тем, что было ему открыто, например: «Бог упокоил твою мать», или «Подавайте о нем милостыню», или «Будем молиться Господу, чтобы Он его упокоил».

Старец рассказывал: «Я хотел узнать состояние души монахини, которая первой упокоилась в усыпальнице монастыря Суроти. И вот я увидел, что эту душу принесли мне на руках (при этом Старец сложил руки, так, словно держал младенца) и сказали: “Это душа Магдалины”. Монахиня находилась в очень добром духовном настроении, она достигла меры одного моего знакомого подвижника, который провел в аскетических подвигах много лет».

В другой раз Старец видел душу монахини Ксении, которая жила в монастыре Святой Троицы в местечке Коропи. Ее душа была подобна младенцу и восходила на небо. Эта благословенная монахиня была дочерью генерала Марулиса. Она была очень смиренна и добродетельна.

Свидетельство господина Ангелоса Хорозидиса, офицера полиции, жителя города Салоники: «8 июня 1986 года по делам Службы безопасности я находился в машине возле центральной больницы города Салоники. Неизвестные бросили мне в машину бомбу “молотов”[244]. Я был доставлен в больницу “Ипократион” с тяжелейшими ожогами. Врачи ничем не могли помочь и сообщили моим близким, что я скоро умру. Я потерял всякий контакт с окружающим миром.

Батюшка Паисий, узнав о моем несчастье, сказал: “Он будет очень страдать, но останется жив”. Прошло несколько дней. Сознание потихоньку возвращалось.

Однако еще через несколько дней я вновь почувствовал, что умираю, и прошептал медсестре: “Сестра, я умираю, умираю”.

Я увидел себя восходящим вверх, отрывающимся от земли и летящим между звезд и галактик. Так я понимал происходящее со мной в то мгновение.

Я поднимался все выше и выше, к свету, подобному свету большой свечи. Вдруг я остановился, и началось движение в обратном направлении — возвращение на землю. Я очнулся в больнице на операционном столе. Мне только что сделали трахеотомию. Вокруг меня стояли врачи, которые меня разглядывали.

Спустя пять месяцев я встретился с отцом Паисием в Суроти. Он обнял меня, поцеловал, и я стал рассказывать ему, как умирал. Но он прервал меня: “Благословенная душа, да ведь мы летели в иную жизнь и возвращались вместе. Я был рядом с тобой. Неужели ты меня не видел?”

Тогда я понял, что это был за Свет, который я видел рядом с собой». 

 Свидетельства о прозорливости

Имея благодатное дарование прозорливости, Старец Благодатью Божией предузнавал о приходе посетителей, об их расположении и духовном состоянии. Ему были открыты их имена, откуда они родом, проблемы, которые их занимали, их прошлое и будущее. С помощью своего «духовного телевидения» он мог видеть и человека, находившегося вдалеке: что он делает, чем занимается, как проводит время. Бывало, что Старец знал, что написано в присланном ему письме и отвечал на это письмо, не прочитывая его, или, не открывая посылки, знал, что в ней находится.

Он рассказывал: «Когда началась война в Персидском заливе, во сне я почувствовал боль. Я слышал грохот пушек, разрывы бомб, гул самолетов и, проснувшись, понял, что началась война и творится огромное зло. Потом ко мне пришел монах из Кутлумуша и сказал, что началась война. Я ответил ему, что она началась уже два часа назад. На третий день войны я почувствовал то же самое».

Старец рассказывал: «Ко мне пришел человек средних лет, который около года мучился сильными головными болями. Врачи не могли ему помочь. Увидев его издалека, я понял, что он одержим бесом. Когда он рассказал мне о своей боли, я ответил: “Это происходит с тобой, потому что ты обманул одну женщину. Она пошла к колдунам, и те навели на тебя порчу. А кроме этого, ты обесчестил и еще одну девушку. Пойди к этим женщинам и попроси у них прощения. Потом поисповедуйся, попроси священника, чтобы над тобой прочли заклинательные молитвы, и ты станешь здоров”».

Письменное свидетельство святогорского монаха Г.: «Лето 1992 года было для меня нелегким. Тогда я был мирянином, у меня были большие долги — триста тысяч драхм. Я хотел взять ссуду в банке, но там потребовали расписку от моего отца. Отец расписки давать не хотел, я жутко расстроился и решил поехать к Старцу Паисию, о котором слышал и раньше, чтобы спросить, что мне делать.

Старец обратился ко мне по имени и, даже не слушая моих объяснений, сказал: “Твой отец дал расписку и взял ссуду в Коммерческом банке”. Я его спросил: “А Вы, отец Паисий, откуда это знаете?” Он ответил: “Раз ты мне не веришь, пойди в Кариес, позвони отцу и убедишься в этом сам”.

И действительно, позвонив отцу, я узнал, что час назад он взял в банке ссуду. Я тут же вернулся в келью Старца, положил поклон и поблагодарил его за оказанные мне радость и милость. Он угостил меня лукумом, и я ушел».

«Однажды, будучи у Старца Паисия, — вспоминает господин Евангелос Антипас, — я рассказывал ему о том, что мне надо устроиться на работу. Я врач и хотел устроиться в одну из больниц Национальной системы здравоохранения. “Батюшка, — сказал я ему, — чтобы работать в такой больнице, моего стажа и врачебного уровня недостаточно”. Он ответил: “Ты подавай документы, а Божия Матерь знает, что сделать”. Прошло пятнадцать дней. Я вновь приехал к нему, и он меня спросил: “Значит, тебя назначили в больницу города Харакас?”

— Нет, батюшка. Какой еще Харакас? Ведь подавал заявление о назначении меня в село Мирес.

— Нет, Евангелос, тебя взяли на работу в Харакас.

— В Мирес, батюшка, — настаивал я на своем.

Вернувшись домой, я получил заказное письмо из Министерства здравоохранения, в котором меня уведомляли, что я назначен врачом-ассистентом первой категории в районную больницу города Харакас. Старец знал об этом назначении еще до того, как был подписан соответствующий приказ.

Потом, работая на Крите, я взял отпуск и опять приехал к Старцу. Он спросил меня:

— Евангелос, ну что, тебя перевели в больницу Святого Димитрия?

— Нет, батюшка, что Вы такое говорите?

— Как нет? Ведь тебя же туда перевели.

Я ушел от него, а через месяц вернулся и показал ему Правительственную Газету, в которой публикуются все перемещения и назначения государственных служащих. Там было написано о моем переводе в больницу местечка Халастра. Но батюшка был непреклонен: “Ты что, не перешел в больницу Святого Димитрия? То есть он повторял то же самое, что и месяц назад.

Прошло какое-то время, и вот в одном из номеров Правительственной Газеты появилось сообщение о моем переводе в больницу Святого Димитрия. Батюшка Паисий знал об этом еще до того, как я подал соответствующее прошение».

Полицейский из города Аридеи, господин Василий Цолакис, рассказывает: «Мой знакомый уехал за границу. К несчастью, там он связался с протестантами и, став протестантом, отказался от Православия.

Однажды он пришел ко мне на работу и, увидев у меня в кабинете фотографию Старца Паисия, с ужасом сказал: “А этого монаха я знаю. Десять лет назад с двумя знакомыми я посетил его келью. Когда мы пришли к нему, двух моих спутников он впустил, а меня прогнал. Он сказал мне, что я еретик, потому что не верю в Божию Матерь и Святых”».

Рассказ паломника с острова Кипр: «Мой отец приехал к Старцу Паисию с письмом от моей жены. Старец назвал моего отца по имени. Тот растерялся и забыл о письме, которое должен был передать. Но Старец спросил его: “Ты ничего не должен мне передать?” — “Нет”. — “А твоя дочь ничего не передавала тебе для меня?” — “Какая еще моя дочь?” — “Жена твоего сына: разве она тебе не дочь? Ну ладно, скажи ей только, что ответ на ее проблему такой-то и такой-то”. И он подробно ответил на те вопросы моей супруги из письма, которое даже не прочитал».

Свидетельство насельника монастыря Святой Троицы в Метеорах монаха Иоанна: «Я был в Америке и попал в больницу. Навестить меня пришла киприотка Екатерина Кики. Эта женщина попросила меня по возвращении в Грецию передать письмо Старцу Паисию.

Вернувшись в Грецию, я приехал на Афон, чтобы увидеться со Старцем. Когда я пришел к нему, то Старец еще на пороге каливы спросил меня: “Зачем ты взял от Екатерины письмо, в котором сто долларов?”

Он раскрыл конверт, который я ему передал, и, достав из него сто долларов, отдал их мне. Я тоже не хотел брать эти деньги и говорил: “Геронда, что я буду с ними делать?” Он мне ответил: “Сейчас по дороге ты встретишь отца 3. Отдай ему эти деньги, чтобы он купил себе схиму и стал великосхимником. А еще скажи ему, чтобы он меня не осуждал”.

Действительно, так и произошло. Я встретил по пути этого отца и передал ему деньги. Отец З. был просто изумлен, потому что ни один человек не знал, что он готовится к принятию великой схимы. Он пошел к Старцу Паисию и попросил у него прощения за то, что много раз его осуждал».

Житель города X. господин Ф. в последние годы ходил на лекции одной из тех якобы религиозно-научных организаций, которые подобно ядовитым грибам разрастаются в нашей стране и цели которых подозрительно нечисты. Этот человек также читал книги и брошюры, которые давали в этой секте. Результатом всех этих лекций и чтений явилось то, что он стал плохо себя чувствовать, у него началось головокружение, он был смущен и запутан, раздваивался и растраивался и не знал, продолжать ли ему поддерживать связь с этой сектой. Друг, узнав о его переживаниях, посоветовал ему поехать на Святую Гору поговорить со Старцем Паисием. Он послушался и отправился на Святую Гору. В правый внешний карман своей куртки он положил Священное Писание небольшого формата, а в левый внутренний карман несколько сектантских брошюрок и одну книгу.

В «Панагуде» он увидел Старца, окруженного множеством людей. Господин Ф. ждал, пока уйдут все посетители, кроме двух, хотевших поговорить со Старцем наедине. Пока он думал, как получше изложить свою проблему Старцу, тот сам спросил его: «Как живет город X.?» — «Хорошо живет, отче», — ответил он, удивляясь тому, как Старец, видя его в первый раз, узнал, из какого он города. «Слушай-ка, Ф., — сказал Старец и вновь привел его в изумление тем, что назвал его по имени, — книга, которая лежит у тебя вот в этом кармане, — и он показал на карман, где лежало Священное Писание, — это хорошая книга, и ты ее читай как можно чаще. Но мусор, который лежит у те


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Пенсионерам Признание наследства земельного участка

Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих Не подрастешь уже стих

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ